Родословная таро

Предки европейских игральных карт — а значит, и четырёх мастей таро — пришли не из Европы. Это карты Мамлюкского султаната Египта и Сирии: четыре масти, по десять числовых листов на масть плюс три придворные карты, названные надписью, и никаких козырей. Средиземноморская торговля принесла их в Европу, где они впервые упоминаются в Каталонии и Италии в 1370-е годы.

Попав в Италию, эти карты ходят под именем naibi или просто carte da gioco: игровой инвентарь, не более. Ни один современный им документ не связывает их с толкованием, с тайным учением или с египетской мудростью. Они быстро расходятся по всем сословиям и вскоре попадают под те же запреты, что и игральные кости: их место рядом с шахматами, а не с гримуарами, и никто не держит их за книгу.

В середине XV века миланский герцог Филиппо Мария Висконти, а следом его преемник Франческо Сфорца заказывают придворным живописцам несколько колод, расписанных от руки по золотому левкасу, — сегодня их собирают под общим именем Висконти-Сфорца, и самые красивые из этих листов приписывают Бонифачо Бембо. Это самые ранние из уцелевших колод, где ряд козырей получает собственную иконографию — Император, Папа, Звезда, Луна, Солнце, — и даёт зрительный прообраз того, что много позже назовут двадцатью двумя Старшими арканами.

В те же годы книги феррарского двора фиксируют первые trionfi, а чуть позже и Болонья начинает линию, которая приведёт к тарокино — усечённой колоде в шестьдесят две карты, на которой там будут играть столетиями. Сама игра — тогда её звали trionfi, а имя tarocchi появится лишь в начале XVI века, — игра на взятки, механически не дальше от преферанса, чем любая другая. Образы козырей взяты из ренессансной аллегории и христианской иконографии, а не из скрытого учения. Читать Висконти-Сфорца как начало зрительной грамматики таро, а не как начало эзотерической традиции, — исторически осторожный ход.

Печатные ксилографические колоды таро появляются около 1500 года, и с XVI века таро отрывается от герцогского заказа и выходит на рынок. Марсель на юге Франции становится одним из главных центров печати: десятки мастерских выпускают соперничающие версии, которые понемногу сходятся в единый тип. То, что мы сегодня называем Tarot de Marseille, — не одна колода, а издательское семейство.

Стоит, впрочем, сказать, откуда этот тип пришёл: из ломбардских и пьемонтских мастерских, чьи доски перевалили через Альпы вместе с печатниками и наёмными отрядами. Марсель наследует и закрепляет, а не выдумывает. Издание 1760 года, выпущенное мастером Николя Конвером по более ранним марсельским образцам, стало самой известной версией — прежде всего благодаря переизданию Grimaud 1930 года — типа, где четыре масти, двадцать два козыря и композиция каждого листа были закреплены ещё до него. Числовые карты к этому времени — всё ещё повторяющиеся эмблемы масти, без единой сцены. Весь марсельский период таро остаётся прежде всего игрой: документальных свидетельств толковательного применения до середины XVIII века почти нет.

В 1781 году, в восьмом томе своей энциклопедии «Первобытный мир», учёный масон Антуан Кур де Жеблен печатает статью, которой суждено создать школу: таро якобы есть остаток утраченной египетской книги — той самой «Книги Тота». Историография и египтология разобрали этот тезис по частям и не оставили от него ничего: ни документа, ни папируса, ни находки, связывающей карты с древним Египтом. Цена статьи оказалась двойной — вместе с египетской легендой в оборот вошло и забвение ломбардской родословной, которая к тому моменту была задокументирована три столетия.

И всё же именно опровергнутая гипотеза открыла дорогу современному толкованию карт. Вскоре Жан-Батист Альетт под псевдонимом Эттейла выпускает первые колоды и первые пособия, сделанные прямо для чтения, а не для игры, и привязывает каждый лист к стихии, планете, астрологическому смыслу. Отсюда европейская картомантия входит в печать и в широкую культуру как ремесло со своими учебниками и своими учениками: основание ложное, а родословная школ — вполне настоящая. Почти всё дальнейшее есть либо поправка к этому моменту, либо его развитие.

Основанный в Лондоне в 1888 году Герметический орден Золотой Зари — настоящий узел современного таро. Его участники сводят в одну цельную систему еврейскую каббалу, западную астрологию, церемониальную магию и колоду: двадцать два Старших аркана ложатся на двадцать две еврейские буквы и двадцать два пути Древа Жизни, Младшие распределяются по десяти сефирот и четырём стихиям, числовые карты от двойки до десятки покрывают тридцать шесть деканов зодиака, а придворные — более широкие отрезки круга.

Архитекторами системы были Сэмюэл Лидделл Макгрегор Мазерс и Уильям Уинн Уэсткотт; среди участников — Артур Эдвард Уэйт, Алистер Кроули, поэт Уильям Батлер Йейтс и художница Памела Колман Смит. Внутренний документ, Book T, излагает соответствия целиком, и эта таблица до сих пор остаётся скрытым скелетом почти всего англоязычного таро. Читаешь ли ты Уэйта-Смит или Тота — ты читаешь две ветви одного дерева.

Пока Лондон строит свою систему, в Париже работает другая ветвь — мартинистская, вокруг Жерара Анкосса, писавшего под именем Папюс. Его «Цыганское Таро» (1889) устроено проще и школьнее британского, и до русского читателя первой доходит именно эта версия: в 1900-е и 1910-е книги Папюса выходят в Петербурге одна за другой, сам он несколько раз приезжает в Россию и вращается в кругах, близких ко двору. На этой почве вырастает собственная русская страница. В 1912 году Пётр Успенский издаёт «Символы Таро», читая Старшие арканы как последовательность философских состояний, а не как перечень значений; в 1916-м Владимир Шмаков выпускает в Москве громадную «Священную книгу Тота. Великие Арканы Таро» — том, который русская традиция до сих пор поминает разом с уважением и с оторопью. Серебряный век успевает сделать таро темой философской прозы прежде, чем разговор оборвётся.

В 1909 году Артур Эдвард Уэйт, возглавлявший тогда собственную ветвь Золотой Зари, объединяется с Памелой Колман Смит — участницей этой ветви и художницей по профессии — и выпускает у лондонского издателя William Rider & Son колоду, которую обиход зовёт Райдер-Уэйт, а точнее было бы звать Уэйт-Смит. Зрительный автор здесь — Смит: вслед лишь за колодой Сола-Буска XV века каждый Младший аркан получает законченную сцену, от разлитых сосудов Пятёрки Кубков до мастера за верстаком в Восьмёрке Пентаклей, — и это первая широко распространённая колода с таким решением.

Один этот выбор изменил всё. Числовые карты перестали быть повторением эмблем и стали листами, которые читаются как сцены, — на этом держится вся современная интуитивная работа с колодой. Почти всякая новая колода, включая Lunarcana, зрительно происходит от Уэйта-Смит, даже когда рисунок не имеет с ним ничего общего. Сама Смит получила разовый гонорар, и десятилетиями её имя не стояло в названии колоды; исправление этой несправедливости идёт до сих пор.

С 1938 года Алистер Кроули работает с художницей леди Фридой Харрис над колодой, которая получит имя Тота. Харрис, самостоятельная величина в живописи и человек, влюблённый в проективную геометрию, переплавляет каждую карту в словарь ар-деко; Кроули в сопроводительном томе «Книга Тота» уводит каббалистическое и астрологическое прочтение дальше, чем позволяла себе Золотая Заря. Он переименовывает часть Старших арканов — Сила становится Lust, Справедливость становится Adjustment — и целиком переписывает придворный ряд: Рыцарь, Принц, Королева, Принцесса.

Листы были окончены к 1943 году, но коммерческое издание вышло только в 1969-м: Кроули умер в 1947-м, Харрис — в 1962-м. Тота остаётся, рядом с Уэйтом-Смит, второй опорной колодой современного таро и особенно дорога тем, кто пришёл к картам со стороны церемониальной магии. Плотность символики и трудность рисунка делают её колодой поздней встречи, а не первой.

После Второй мировой войны таро выходит из закрытых орденов и возвращается в широкое культурное поле. Карл Густав Юнг упоминал карты лишь мимоходом, но его теория архетипов дала контркультуре семидесятых психологическую рамку, в которой расцвели новые прочтения: Салли Николс в книге «Юнг и Таро» (1980) читает ряд Старших арканов как цикл индивидуации, и для множества начинающих этот сюжет до сих пор остаётся входной дверью.

С 1990-х годов чилийско-французский режиссёр Алехандро Ходоровский возвращает в обиход марсельскую традицию и связывает её с ренессансной иконографией, а не с каббалистической схемой Золотой Зари. На стороне науки историю таро заново основывает Майкл Даммит вместе с Рональдом Декером и Тьерри Деполисом. Мэри К. Грир, чьи книги с восьмидесятых годов формировали современную практику, добавила давно назревший феминистский пересмотр: её «Женщины Золотой Зари» (1995) вернули видимость фигурам, которых мужская летопись почти стёрла.

Русская линия в эти десятилетия выглядит иначе. После 1917 года печатный разговор о таро обрывается: издательства закрыты, оккультные кружки рассеяны, Успенский и Шмаков уезжают из страны, и почти семьдесят лет тема живёт в машинописных копиях, которые ходят по рукам и переписываются с ошибками. Возвращение приходится на начало 1990-х и происходит залпом: за несколько лет переводится почти всё сразу — Уэйт, Кроули, Папюс, американские пособия восьмидесятых. Тогда же складывается русский словарь, которым мы пользуемся и сейчас: Маг, Верховная Жрица, Иерофант, Жезлы, Кубки, Мечи, Пентакли. Он заметно моложе, чем кажется: ему около тридцати лет, и он всё ещё оседает.

Примерно с 2010 года независимое книгоиздание умножило колоды до неисчислимости: самиздатные художницы, малые издательства, неевропейские мифологии, экологические и современно-художественные проекты. Таро перестаёт быть закрытой системой и становится открытым символическим языком, и Lunarcana — один из голосов внутри этого поколения.