Рука

Кулак сжимается, ладонь раскрывается, два пальца поднимаются и два ложатся вниз, протянутая левая берёт. В иконографическом словаре западной мистической линии рука — фигура высказывания без голоса: та часть тела, которая решает, как намерение будет выглядеть в мире. Лицо показывает, что переживается, стопа — куда идут, рука показывает, что предлагают, что придерживают, что благословляют и от чего отгораживают. Почти всякая культура, которой был дорог обряд, ответила на это собственной маленькой грамматикой рук, и грамматики эти совпадают чаще, чем расходятся.

На руке, какой её пишет Памела Колман Смит, сходятся три потока. Из христианской литургии — благословение Иерофанта, где верхние пальцы называют учение открытое, а нижние сокрытое: одно произнесение о двух лицах. Из индийской традиции мудр, куда более древней, чем христианский жест, но устроенной по-родственному, — правило, что положение руки само по себе есть высказывание: абхая вперёд означает не бойся, варада вниз — даю, ладони в подоле — созерцание. Из позднеантичного Средиземноморья — Рука Фатимы, хамса, открытая ладонь-оберег от дурного глаза, которую носили в еврейской, христианской и мусульманской среде. Читать руку в таро означает признать, что тело было беглым говорящим во всех традициях, какие колода наследует, и что художница переписала словарь, а не сочинила его.

Отчётливее всего рука присутствует в четырёх Тузах — как рука из облака, зрительная рифма, которую Смит провела через все масти: каждый стихийный дар, жезл, кубок, меч, пентакль, подаётся одной правой рукой, выходящей из облака. Рифма эта иконографически несущая: рука не принадлежит никому определённому, облако скрывает источник, и потому дар предшествует принимающему, а не награждает его. Воля, любовь, мысль и вещество приходят к одной определённой руке, но эта рука не есть виновник прихода. Это самое настойчивое утверждение колоды: стихийные начала сперва получают и лишь потом присваивают.

У Иерофанта рука на первом плане, поднята в благословении по счёту два и два: верхние пальцы показаны, нижние сложены — учение видимого, опосредованное невидимым. У Королевы Мечей правая сжимает поднятый клинок, а левая раскрывается вперёд в жесте позволения: власть и обхождение удержаны в одной позе. В Девятке Жезлов рука сжимает девятый шест как опору, ещё не переставшую годиться в оружие, — раненый сторож оперся, но хватки не отпустил. Прочитанные вместе, эти карты сводят символ к одному утверждению: в таро рука есть то место фигуры, где дар становится даванием, учение — благословением, а власть — манерой. Карты полны кубков, мечей и монет, но что именно ими сказано, решают руки, которые их держат.

Есть различение, которое колода держит молча, но держит строго: правая даёт, левая принимает. Из облака в четырёх Тузах выходит всегда правая — дар идёт оттуда, куда принимающему не видно, и подан он рукой действующей. У Королевы Мечей наоборот: рабочая правая занята клинком, а раскрытой оказывается левая, и это уже не дар, а разрешение — говорите, я слушаю. Иерофант складывает пальцы одной руки так, что она произносит открытое и скрытое сразу; благословение по своей грамматике не берёт и не отдаёт, оно свидетельствует. Девятка Жезлов ладони не раскрывает вовсе: рука там только сжимает, и в этом весь её рассказ. Четыре обращения одной части тела, и ни одно из них не нуждается в подписи.

Иконографическая глубина руки старше таро на тысячелетия и собрана по меньшей мере из трёх традиций. Из индийской литературы о мудрах — буддийской и индуистской, засвидетельствованной в изображениях уже в первые века нашей эры — приходит правило, что положение руки само по себе есть вероучительное высказывание: абхая-мудра — не бойся, варада-мудра — даю, дхьяна-мудра — созерцание. Из христианской богослужебной практики, начиная с позднеантичного Востока, приходит благословение, в котором пальцы складываются в сокращение имени Христа и одновременно считают природы и Троицу, — тот самый жест, который Смит написала у Иерофанта. Из позднеантичного Средиземноморья приходит Рука Фатимы, оберег-хамса, открытая правая ладонь против дурного глаза в еврейском, христианском, мусульманском и доавраамическом североафриканском материале: рука как знак, который отводит ровно настолько же, насколько даёт.

Русская история дала этому положению доказательство такой цены, какой, кажется, больше нигде нет. В середине семнадцатого века реформа патриарха Никона переставила пальцы: вместо двоеперстия, где указательный и средний стоят за две природы Христа, а три остальных сложены за Троицу, было предписано троеперстие, в котором счёт переставлен наоборот. Спор шёл о положении руки, и церковь раскололась — старообрядчество, Соловецкое сидение, два столетия параллельного уклада вытекли из вопроса о том, как складывать пальцы. Со стороны это кажется несоразмерным, и несоразмерность здесь как раз поучительна: если жест не иллюстрация учения, а само учение в зримой форме, то разница в два перста есть разница по существу, и уступать её некуда. Василий Суриков написал этот вывод в 1887 году. В «Боярыне Морозовой» огромный холст собран вокруг одной поднятой над санями руки с двумя перстами, и толпа на картине — это, по существу, люди, читающие жест: кто отшатнулся, кто усмехнулся, кто опустил глаза, кто повторил его украдкой. Не произнесено ни слова.

Самое оригинальное своё решение Смит приняла в 1909 году, когда вывела руку из облака в четырёх Тузах. Марсельской традиции, которую она перерабатывала, этот жест не родной: она выбрала его сама и выбрала четырежды, чтобы четыре стихийных начала колоды несли одну живописную подпись. Тузы — самые цитируемые изображения колоды именно из-за этого решения: рука рисовальщицы, четыре раза вписанная внутрь карт, просит читать всякий стихийный дар как пришедший оттуда, куда принимающему до конца не видно.