Лев

Лев звучит в западной мистической традиции сразу в трёх сплетённых регистрах. Он фигура власти — лев Иудин, царь зверей, престольный знак, чьё присутствие за спиной сидящего произносит слово «власть» раньше всякой речи. Он фигура силы — не отвлечённого могущества, а огня, получившего тело: жар неназванного желания и та отвага, которая требуется, чтобы жить с ним рядом. И он фигура огненного керуба — одного из четырёх животных, чья иконографическая жизнь опережает таро на тысячелетия и чья стихийная подпись держит весь символический строй колоды.

Золотая Заря наследует эту керубическую схему напрямую: лев — огонь, человек — воздух, орёл — вода, телец — земля. На козыре, который по обыкновению числят восьмым, лев поэтому не общая свирепость, а видимое тело самого огня, а женщина, смыкающая ему пасть, совершает не подчинение, а ту более старую операцию, которую Уэйт называет с осторожностью: верховенство невинности над грубой силой. Рука, способная лечь на жар и не обжечься, — потому что ничто в ней с этим жаром не воюет.

Стоит различить два состояния этого зверя, потому что колода их различает. Лев живой — тот, что дышит, у которого виден язык и чьё тело занимает передний план, — есть жар в наличии: с ним имеют дело сейчас, и всё решается на расстоянии вытянутой руки. Лев геральдический — вырезанный, вышитый, поставленный на герб и на спинку престола — есть заявление о жаре: утверждение, что он уже был встречен и что на этом построено право сидеть. Между двумя состояниями лежит вся разница между опытом и полномочием. Геральдика по природе своей говорит в прошедшем времени: лев на щите не рычит, он свидетельствует. Поэтому карта, где лев жив, всегда задаёт вопрос, а карта, где лев вырезан, всегда даёт справку, и путать эти два обращения — самая частая ошибка при чтении огненных карт. Третий регистр, керубический, не совпадает ни с тем, ни с другим: там лев вообще не зверь и не эмблема, а имя стихии, и рядом с ним стоят человек, орёл и телец, поделившие между собой остальные три.

Полнее всего лев присутствует в Силе. Памела Колман Смит пишет женщину в платье с венком из цветов, обеими руками смыкающую пасть огромной кошки: мягко, неторопливо, язык зверя ещё виден. Над её головой висит лемниската, та же петля бесконечности, которую она делит с Магом. Если читать вместе с предисловием Уэйта к «Иллюстрированному ключу», изображение оказывается не поединком, а продолжением: тот самый огонь, что даёт телу тепло, есть огонь, который, будучи встречен без страха, соглашается идти рядом.

Тише лев возвращается у Королевы Жезлов. На её престоле вырезаны два льва, обращённых наружу, — геральдический лев, повторённый как знак, — а третий иногда читается в резьбе под сиденьем. В одной руке у неё подсолнух, в другой жезл; у ног сидит чёрная кошка. Львы на престоле — не украшение. Они заявленное доказательство её полномочия: сиденье произносит её власть раньше, чем она откроет рот, и огненная стихия масти сделана видимой в керубе, который несёт её кресло.

Две карты, прочитанные подряд, сводятся в одно утверждение. В Силе лев — жар, вдоль которого идут; у Королевы Жезлов лев — жар, который уже взяло внутрь само сиденье. Тот же зверь, власть и горение в одном теле, появляется однажды на переднем плане как вопрос (можно ли это встретить?) и однажды как факт (это встречено, и на этом построен престол).

Иконографическая глубина льва старше таро на тысячи лет. В Междуречье он охраняет ворота Иштар; в Египте львиноголовая Сехмет есть солнечный огонь правосудия; в древнееврейском Писании лев Иудин — родовой знак царства, а Даниил во рву львином (шестая глава книги Даниила) — образ праведника, сохранённого среди хищников. Христианские евангелисты наследуют обломок этого ствола, когда Марку отдают льва: одно из четырёх животных из первой главы Иезекииля и четвёртой главы Откровения, из тех керувов, между которыми поделены четыре стихии.

Золотая Заря в конце девятнадцатого века прикрепила керубическую схему к таро прямо: лев — огонь, человек — воздух, орёл — вода, телец — земля. Сила получила путь буквы Тет (ט) и знак Льва, и лев закрепился как видимая огненная стихия колоды. В 1904 году Алистер Кроули, записывая «Liber AL vel Legis», получил указание перераспределить козыри: Сила была переименована в Вожделение и отдана фигуре Бабалон, едущей на льве, а восьмым номером стала Уравновешенность, то есть прежнее Правосудие. Читать ли по Уэйту (рука на пасти) или по Кроули (езда на спине), лев в колоде не животное среди животных, а зримое лицо одной стихии — огня как керуба, без которого колоду не нарисовать.

У русской культуры есть своя версия этого сюжета, и полезна она именно тем, что расходится с западной в одном пункте. Житие Сергия Радонежского, составленное Епифанием Премудрым в начале пятнадцатого века, рассказывает о медведе, повадившемся ходить к лесной келье: Сергий отдавал ему последний хлеб, оставаясь голодным сам. Михаил Нестеров, писавший сергиевский цикл на исходе девятнадцатого века, вывел зверя на холст так, что тот стоит подле юноши как большое домашнее животное, — ни укрощения, ни схватки, ни позы победителя. Русский извод, стало быть, разоружает зверя кормлением, а не хваткой, и проверяется в нём не крепость руки, а отсутствие в ней страха. Отличие от Силы стоит назвать честно: медведь жития приходит извне, а лев карты — собственный жар того, кто её тянет. Но вывод у обоих один и тот же, и он против привычного чтения: зверь замолкает не тогда, когда его пересилили, а тогда, когда с ним перестали воевать.