Красный цвет

По-русски у этого цвета есть преимущество перед всеми остальными, и начинать надо с него. Красный когда-то значил прекрасный: красна девица, красное крыльцо, Красная площадь, названная так за пригожесть задолго до всякой политики, и красный угол избы — то место, где стоит образ и куда сажают гостя. Прежде чем стать кровью, огнём или властью, красный по-русски успел побыть местом чести, точкой, вокруг которой устраивают комнату. Этот слой никуда не делся: он лежит под всеми прочими и слышен в любом обороте, где цвет ставит что-то на почётное место.

Западная символическая традиция накладывает на этот слой четыре чтения, к которым нарисованная сцена обращается по очереди. Кровь — жертва, родство, рана, доказывающая, что тело живо. Эрос — желание, ещё не прошедшее обработки, тепло неразделённого животного. Империум — власть, поношенный пурпур королей и кардиналов, цвет, оставленный за силой. И гнев, переливающийся в адское пламя: карающий огонь, дракон, красный цвет суда в старых псалтырях. Красный говорит да в четырёх разных тональностях — да телу, да хотению, да управлению, да ожогу. Дальневосточное чтение красного как праздничного идёт по другой линии, не по той, из которой писала Памела Колман Смит; в западной рамке праздничная нота есть, но она никогда не командует. У двадцатого века с этим цветом отношения отдельные и тяжёлые, и здесь речь не о них, а о слое, который лежит под ними.

Герметическая алхимия даёт красному самый высокий технический смысл во всём цветовом ряду. Великое делание идёт через нигредо (почернение, гниение), альбедо (убеление, отмывание), цитринитас (пожелтение, рассвет одухотворённого вещества) и рубедо (покраснение, завершение). Рубедо — король, которому вернули его цвет: камень, сделавшийся видимым, вещество, прошедшее огонь и теперь светящееся тем, что уже нельзя сжечь. Любой красный в колоде можно прочитать на фоне этого конца: плащ воли, гора устоявшегося правления, крыло умеряющего вестника, знамя над солнечным ребёнком, лента, замыкающая венок. Красный — цвет, который работа надевает, когда она окончена.

Кандинский в «О духовном в искусстве» 1911 года описал этот цвет с другой стороны и точнее многих: жёлтое, по его наблюдению, расходится наружу и растрачивается, синее уходит вглубь и остывает, а красное горит внутрь себя, оставаясь на месте, — жар, у которого есть выдержка. Лучшего описания того, что делает красный на карте, не придумать. Он не расплёскивается и не прячется. Он стоит там, где положен, и держит температуру.

Колода ведёт красный подвижной линией через старшие арканы, и начинается линия с Мага: верхнее одеяние красное, нижняя рубаха белая, воля и намерение надеты на одно тело. На Императоре красный удвоен — сухие красные горы за престолом и длинное имперское облачение под доспехом: устойчивость, прошедшая через огонь и оставшаяся, и власть, показанная как цвет, который не линяет. На Умеренности красным отмечены крылья вестника как знак солнечного огня (архангел Михаил, по герметическим соответствиям традиционный покровитель солнца): дух, который умеряет, одет в цвет того, что он умеряет.

Дальше линия поднимается к своим верхним станциям. На Солнце красный — большое знамя и перо в волосах ребёнка: огонь жизни, яркий до предела, но уже не обжигающий, кровь и пламя в полный день. На Мире две красные ленты завязывают венок сверху и снизу — два конца знака бесконечности; красный здесь перестал гореть и начал обрамлять, и завершение оказывается удержано внутри продолжения. Цвет добрался до последней своей стоянки, и работу теперь можно носить.

Две младшие карты повторяют ту же дугу в масти Жезлов, где огонь — стихийный ключ: у Пажа Жезлов красное перо вестника, вышедшего в дорогу, а Рыцарь Жезлов скачет под пламенно-красным султаном, который держится прямо даже на галопе. Паж Кубков добавляет ноту помягче: красная ткань на его шапке не боевая, а такая, под которой ум остаётся проницаемым. Прочитанная по порядку — Маг, Император, Умеренность, Солнце, Мир, с жезловыми пажом и рыцарем вторым голосом, — линия вычерчивает всю алхимическую дугу целиком: от воли, которая поджигает, через управление, через умерение, через радость, к поношенному красному законченного дела.

Полезно заметить, чего красный в колоде не делает. Он ни разу не окрашивает воду, почти не появляется на небе и не достаётся ни одной стихийной эмблеме масти: он всегда на теле, на ткани, на знамени или на камне, то есть всегда там, где к нему прикладывалась рука. Это цвет присвоенный, а не найденный, — и оттого карта с красным обычно говорит не о том, что происходит с человеком, а о том, что он успел на себя надеть.

Красный — древнейший пигмент, который перетирала человеческая рука: охра погребальных пещер и киноварь храмовых стен опережают в живописной летописи любой другой цвет. Еврейская Библия вплетает червлёное и багряное в ткани святилища (Исход 26:1) и в обряд очищения (Числа 19:6); римский триумфатор в день победы красил лицо красным, заимствуя цвет у Юпитера Капитолийского. Христианское богослужение закрепляет за красным два больших повода — Пятидесятницу, где Деяния описывают сходящие на учеников огненные языки, и кровь мучеников; по обеим причинам кардинал в римской церкви носит этот цвет до сих пор. Рядом идёт красный имперский: тирский пурпур из морской улитки на деле отливал в красноту, и византийские императоры закрепили этот багрянец за престолом.

В Россию византийский багрянец пришёл по прямой, но у здешней истории цвета есть подробность, которой нет больше нигде: она записана в самом языке. Красная строка — та, с которой мы и сегодня начинаем абзац, — называется так потому, что в рукописи начальную строку выводили киноварью, тогда как всё остальное шло чернилами. Красный в русском письме означал не украшение, а место, откуда текст начинается заново. Та же киноварь работала в иконе и в книжной заставке; тот же красный держал угол избы, где стоял образ. Иначе говоря, русская традиция независимо пришла к тому же, к чему алхимия шла через печи: красное ставится там, где нечто получает начало и вес одновременно.

Двадцатый век прибавил к этому один жест, который стоит удержать. Малевич в 1915 году выставил «Красный квадрат» — холст, на котором цвет перестал быть свойством изображённого предмета и сам сделался предметом. Ничего более радикального с красным в европейской живописи не происходило: он был объявлен вещью, а не признаком вещи. Карта таро делает ровно то же самое, только тише. Плащ Мага важен не потому, что он одежда, а потому, что он красный.

Рядом, как всегда, идёт техническое чтение. От ранних латинских алхимических трактатов через Парацельса и до розенкрейцерских сводов семнадцатого века герметическая струя называет четыре цветовые ступени Великого делания — нигредо, альбедо, цитринитас, рубедо — и оставляет рубедо за завершением. Рубедо — камень, сделавшийся видимым, король, которому вернули цвет, вещество, прошедшее растворение, убеление и пожелтение и теперь носящее красное как доказательство, что огонь окончен. Юнг в «Mysterium Coniunctionis» (1955–1956) читает весь ряд как душевный процесс и оставляет рубедо за собранным собой — за тем, кто перестал быть бледным и вернул себе полноту силы. Красные Памелы Колман Смит — плащ Мага, гора Императора, крыло Умеренности, знамя Солнца, лента Мира — лежат поверх всей этой стопы. Они фигура того мгновения, которое наступает после работы, когда цвет уже заработан.