Чёрный цвет

Чёрный — самый неразговорчивый цвет колоды. В западной символической традиции он несёт четыре наложенных друг на друга чтения, и написанная сцена позволяет себе включить любое из них: траур (погребальное платье, долгое вдовство, лента, пришитая к рукаву), тайну (цвет того, что ещё не освещено, — ряса, закрытая комната, непрочитанное письмо), отрицание (отсутствие, отказ, неосвещённая доля любого целого) и — в герметическом течении — первоматерию работы, нигредо: вещество в растворении, прежде чем поднимется следующий цвет. Чёрный говорит «нет» в четырёх разных тональностях, но это «нет» редко бывает окончательным. Чаще это цвет паузы перед поворотом, той тишины, на которую фраза опирается, чтобы прозвучать.

Самый требовательный из четырёх смыслов — технический. Нигредо, почернение, называет минуту, когда вещество разбирают на части: гноят, растворяют, умерщвляют, — чтобы работа вообще смогла начаться. Каждый следующий цвет, белый, жёлтый, красный, приходит только потому, что нигредо расчистило поле. Предписание старых трактатов сурово: душа должна умереть прежде, чем умрёт. Прочитанный внутри последовательности — нигредо, альбедо, цитринитас, рубедо — этот цвет оказывается не противоположностью света, а камерой, из которой свет потом высекают. Русская живопись довела это различение до предела: «Чёрный квадрат», выставленный Малевичем в Петрограде в 1915 году, повесили не на стену, а в угол, под потолок, туда, где в доме принято держать икону. Квадрат не изображал темноты; он объявлял поверхность, с которой всё начинается заново. Чёрные пятна колоды стоят на том же шве — плащ горюющего, погасший грунт за троном, кошка у ноги, маленькое огненное существо на полу: каждое из них место, где работа ещё не объявила себя, а лишь освободила место.

Колода расставляет чёрный четырьмя отдельными точками, а не сплошной линией: здесь цвет — грунт, а не фигура, и Памела Колман Смит обходится с ним соответственно. В Пятёрке Кубков это длинный плащ того, кто стоит над тремя опрокинутыми сосудами, — выбранное платье горя, укрытие и отсечение сразу. Плащ не наказание: это срок, который горе себе заработало, право тела оставаться внутри потери ровно столько, сколько потеря требует. В Дьяволе чёрным написан грунт за скованной парой — не моральный приговор, наложенный поверх сцены, а неосвещённая доля души: та, что ещё не переведена в язык и где принуждение и желание работают без свидетелей. Фигура на троне представляет не столько зло, сколько объём работы, оставшийся в темноте. Две карты стоит держать рядом и ради их различия. В Пятёрке Кубков чёрное выбрано: плащ надет, его можно снять. В Дьяволе чёрное дано: грунт был здесь до фигур и останется после них. Одно и то же вещество читается по-разному в зависимости от того, одежда это или воздух.

В Королеве Жезлов цвет возвращается кошкой у её ног — тем существом, которое народное поверье называет недобрым и которое здесь намеренно оставлено при хозяйке. Готовность королевы дать приют тому, что названо чужим, входит в причину, по которой её огонь не гаснет: сохраняет чёрную кошку та, чья власть не основана на исключении. В Короле Жезлов чёрное — маленькая саламандра на полу у подножия посоха; она поднимает морду и отвечает королю взглядом. Это та же порода, что вышита узором по его плащу, только ещё мелкая: наследник огня уже присутствует, просто король ещё не произнёс этого вслух. Прочитанные вместе — Кубки, Дьявол, Королева, Король — четыре карты прочерчивают линию от траура через тайный грунт к оставленному при себе существу. Чёрный оказывается цветом того, что работа должна включить, а не победить.

Чёрный — древнейший цвет порога. Египетская погребальная практика писала воскресшего Осириса зелёным, но врата подземного царства, которым он правил, — чёрными; греческий хтонический обряд приносил подземным силам чёрных животных, отличая их от белых жертв, причитавшихся олимпийцам. Еврейская Библия пришивает чёрное к трауру: у Иова кожа чернеет от горя (30:30), в Плаче Иеремии некогда сияющие назореи потемнели до неузнаваемости (4:8). Римская литургия сохраняла чёрные облачения для Страстной пятницы и заупокойной службы вплоть до тридентского миссала; фиолетовый был допущен как замена только после Второго Ватиканского собора. В Европе чёрный утверждается как главный погребальный цвет тогда, когда отступает более древний белый, служивший и свадьбе, и похоронам: долгий испанский чёрный габсбургских дворов и бюргерский чёрный голландского семнадцатого века — визуальный протокол этого утверждения. В России тот же цвет закрепился за монашеством раньше, чем за трауром, и потому у него всегда был второй адрес: не только скорбь, но и уход из видимости.

Рядом идёт техническое чтение. От ранних латинских алхимических трактатов через Парацельса до розенкрейцерских компендиумов семнадцатого века герметическое течение перечисляет четыре цветных стадии Великого делания — нигредо, альбедо, цитринитас, рубедо — и отдаёт нигредо первоматерию: вещество в растворении, тело, чернеющее в запечатанном сосуде, душу, которой надо умереть прежде смерти, чтобы последующее убеление вообще стало возможно. «Mysterium Coniunctionis» Карла Густава Юнга (1955-1956) перечитывает всю последовательность как душевный процесс и оставляет за нигредо встречу с тенью — минуту, когда бессознательное вскрыто достаточно, чтобы на него можно было смотреть, но ещё до всякого примирения. Герметические каббалисты Золотой Зари добавляют параллельную заметку: Даат, скрытая одиннадцатая сефира, названная Бездной, изображается чёрной, когда её вообще изображают, — разрыв на Древе, через который знание не проходит, не теряя себя. Сатурн, свинцовая стадия планетной работы, берёт из того же семейства соответствий свою суровую чёрно-серую палитру. Чёрное у Смит — плащ горюющего, грунт Дьявола, кошка королевы, малая саламандра короля — лежит поверх всей этой стопки. Это изображение комнаты за секунду до того, как в ней зажгут свечу.