Волк

Во всей западной мистической линии волк читается как фигура дикого: тот позыв, который не согласился на деревню, тот голод, который не выучил стола, та часть природного ума, которая по-прежнему отзывается на луну, а не на колокол. Его снова и снова ставят в пару с одомашненным братом, с собакой, — и сама пара уже есть символ: волк есть то, чем собака была до того, как получила имя; то, куда она вернётся, если связь порвётся; тот более древний зверь, которого младший носит на себе, как надетое поверх.

В лунном ключе у волка особый вес. Там, где солнце ведает дневным «я», согласным быть увиденным, луна ведает неразобранным, предковым, узнанным наполовину слоем под ним, — и волк есть видимое тело голода этого слоя. В символической линии он не нравственная фигура: не злодей и не герой, а свидетель того, что в нас построено не городом. Евангельское предупреждение о лжепророках в овечьей одежде (Мф 7:15) принадлежит совсем другому ряду: оно предостерегает от переодетого волка, а не от волка как такового. Прочитанный на собственной глубине, волк есть вопрос, который ставит каждая лунная карта: что во мне ручное, что дикое, и научился ли я их различать?

В колоде Райдера — Уэйта — Смит волк всплывает единственный раз, но всплывает точно. На Луне Памела Колман Смит рисует на переднем плане двух зверей, поднявших голос к луне с человеческим лицом. Справа стоит домашняя собака — уши торчком, выучка в осанке. Слева стоит волк: суше, голова ниже, и тот же вой поднимается из тела, которое никогда не заводили в дом. За ними две башни отмечают ворота тропы, уходящей к дальнему хребту; перед ними из неподвижной заводи выбирается рак.

Прочитанные внутри всей картины, волк и собака — не два зверя, а один раскол внутри одной природы. Уэйт в «Иллюстрированном ключе к Таро» называет их страхами природного ума перед местом выхода, а луну — единственным светом, при котором этот выход находится. Сила даёт нам руку, положенную на льва: державный жар, встреченный дневной невинностью. Луна руки не даёт — только вой. Волк здесь не усмирён, он не приставлен к укротителю, у него не спрашивают согласия. Он звериная половина лунного «я», стоящая на той же земле, что и домашний брат, и отзывающаяся на тот же зов. И карта задаёт открывшему её всегда один и тот же вопрос: который из двух голосов мой — и помирился ли я со вторым?

Иконографическая жизнь волка старше таро на тысячелетия и приходит к доске Памелы Колман Смит 1909 года несколькими разными руслами. В римском мифе об основании (Ливий, «История от основания города», 1.4) волчица кормит на берегу Тибра брошенных близнецов, Ромула и Рема: дикая мать, удерживающая человеческую историю живой в промежутке между брошенностью и постройкой города. В скандинавской космологии (Младшая Эдда Снорри, «Видение Гюльви») Фенрир — волк, связанный богами лентой из невозможных веществ, который срывается на Рагнарёк и пожирает солнце: дикое, которое город берёт под стражу, но отменить не может. Уже этих двух стволов — кормящей волчицы и волка, закрывающего мир, — хватает на двойственность, которую карта наследует.

Русский волк устроен иначе европейского, и различие тут не орнаментальное. В сказке из собрания Афанасьева — «Сказка об Иване-царевиче, жар-птице и о сером волке» — волк первым делом съедает у героя коня. Он отнимает средство передвижения, а потом сам становится средством: везёт дальше и быстрее, чем вёз бы конь. Ручным он при этом не делается ни на минуту. Он сохраняет собственное суждение, каждый раз предупреждает Ивана заранее, Иван каждый раз его не слушается, и волк каждый раз вытаскивает дело из провала. Это помощник, который не подчинён, — категория, которой западноевропейская сказка почти не знает: там волк либо людоед, либо дурак, которого обманывают. Русская же традиция даже имени его вслух не держит: он серый, он зверь, он бирюк — цвет вместо породы, обиняк вместо названия. И это ровно то, что нужно восемнадцатому аркану. Волк на Луне не враг и не питомец; он тот, с кем имеют дело, не приручая.

Христианский ряд наложил поверх ещё одно чтение. В притче о лжепророках (Мф 7:15) волк приходит в овечьей одежде — опасный голод, научившийся одеваться безопасно. С поздней античности европейское христианство читало волка прежде всего сквозь эту линзу: хищник у края стада, дьявол у края прихода. К зрелому Средневековью волк стал устойчивой эмблемой бестиариев для ненасытности, и многие волчьи страхи, осевшие в европейских сказках девятнадцатого века, происходят скорее из этого слоя, чем из древнего мифического.

Египетская иконография даёт полезный противовес, о котором лондонское окружение Смит наверняка знало. Анубис, шакалоголовый проводник мёртвых (в популярных пересказах его голову часто называют волчьей), — вовсе не европейский волк: он психопомп, союзное животное, собачья сторона той же пары, поднятая до священной должности. По ту сторону океана многие коренные традиции Северной Америки хранят собственные и отдельные друг от друга учения о волке как о родиче, учителе или сородиче; это не один «символ» и не источник Смит — здесь они названы лишь затем, чтобы отметить, что европейский волк-пожиратель есть одно культурное чтение из многих, а не общечеловеческое. Ко времени, когда Уэйт заказал восемнадцатый аркан, доступный ему волк был уже такой толщины: волчица Капитолия и Фенрир, волк притчи и волк бестиария, серый волк Афанасьева, — а под всеми ними более простой и более старый факт, что собака рядом с ним когда-то была тем же самым зверем и может им снова стать.