Поле

В изобразительном словаре Запада поле — это фигура возделанной земли. Оно решительно не дичь: не лес, из которого выходит Дурак, и не луг, по которому без присмотра бродит скот. Поле — земля вскрытая, вспаханная, засеянная и поставленная в договор с теми, кто её обрабатывает. Если гора есть недостигнутая высота, а горизонт — расстояние, которое всегда отступает, то поле есть та часть пейзажа, которая сказала «да»: согласилась на календарь, на севооборот, на имя. Написать поле на карте значит утверждать, что какая-то доля природы уже введена в общину и что растущее там растёт потому, что на него легли руки. Отсюда и особая мера времени, которую поле приносит с собой: лес живёт без счёта, а поле считается сезонами, и всякий, кто на него смотрит, невольно спрашивает, какой сейчас месяц.

Поле несёт, кроме того, двойной заряд самого плодородия. Священное плодородие Императрицы, с колосьями у ног и гранатами по платью, — один регистр: земля как тело Деметры, матери зерна, чьё горе останавливает жатву, а возвращение кормит город. Хозяйственное плодородие масти Пентаклей — виноградники, распаханные равнины, терпеливый возделыватель — та же земля, прочитанная в другом ключе: как урожайность, как оплаченный труд, как медленное накопление того, что средневековая трёхпольная система называла озимым хлебом, яровым хлебом и паром, дающим земле отдохнуть. В России второй ключ имел собственную, очень зримую форму: земля здесь долго была не собственностью, а мерой повинности, и слово «десятина» значило одновременно и площадь, и долю. Поле, написанное Памелой Колман Смит, всегда обе эти вещи сразу: тело богини и хозяйственная книга деревни.

Четыре карты помещают поле в написанную сцену, и вместе они составляют почти полную грамматику знака. В Императрице пшеница у её ног созрела — поле, которое одновременно есть тело богини: плодородие как священный дар, а не как учётная выручка. Чтобы карта работала, зерно вовсе не обязано быть сжатым; изображена полнота, на которую согласились, изобилие, которому позволено быть видимым. В Семёрке Пентаклей поле увешано лозами и листьями, несущими монеты, а возделыватель останавливается, опершись на мотыгу, — портрет долгой дуги между усилием и результатом, поле уже обработанное и требующее теперь работы более древней, работы ожидания. Поза возделывателя при этом написана без всякой умилённости: он не любуется лозой, он смотрит на неё исподлобья, как смотрят на то, что задолжало. Именно эта неласковость и делает карту правдивой — ожидание в ней не добродетель, а повинность.

Паж и Рыцарь Пентаклей достраивают типологию в младшем регистре. Паж Пентаклей стоит на распаханной равнине и держит поднятую монету: ученик на своём поле, который учится читать, что может значить земля у него под ногами. Рыцарь Пентаклей сидит на неподвижном коне у края только что поднятого пласта: управитель медленного промысла, хранитель земли подготовленной, но ещё не засеянной. Русская живопись однажды написала обе стороны этого договора в одной раме: у Венецианова на картине «На пашне. Весна» крестьянка ведёт лошадей по борозде — шаг у неё почти античный, платье праздничное, — а на краю поля, на меже, сидит ребёнок. Это и тело богини, и хозяйственная книга, и никакого противоречия между ними живописец не заметил. Прочитанные вместе, четыре карты разрешаются в одно утверждение: поле в таро есть фигура плодородия по договору, та часть мира, которая растёт, потому что цивилизация согласилась держать свою половину уговора. Императрица его освящает; Пентакли на нём работают.

Иконографическая глубина возделанного поля предшествует таро на несколько тысячелетий. Гомеровский гимн к Деметре, записанный по-гречески где-то в седьмом веке до нашей эры, вручает западной словесности основную формулировку: когда мать зерна в трауре, поле останавливается; когда дочь возвращена, поле снова соглашается расти. «Труды и дни» Гесиода, примерно тех же лет, устраивают крестьянскую жизнь вокруг земледельческого календаря — когда пахать, когда сеять, когда жать, — и тем самым обходятся с полем не как с дикой природой, а как с дисциплинированной поверхностью, на которую опирается общежитие. Латынь взяла ту же богиню под именем Цереры, признала за ней ту же власть и оставила европейскому земледелию слово «цереалии». Важно, что в обоих текстах поле не просто кормит: оно отсчитывает время. Календарь пахоты — первая в Европе форма общего расписания, и всё позднейшее чувство года выросло из неё.

Ближе к руке Памелы Колман Смит стоит средневековое трёхполье — озимый хлеб, яровой хлеб, пар, чередуемые по трём участкам, чтобы у деревни всегда была и засеянная земля, и отдыхающая. К тринадцатому веку эта система была структурным ритмом доиндустриальной Европы; кое-где она держалась до восемнадцатого и даже начала девятнадцатого столетия, а в России общинное трёхполье дожило до самого кануна двадцатого века и было ещё живой памятью, когда Смит писала эти карты в 1909 году. Именно поэтому её поля не декоративны: они написаны так, как пишут знакомое устройство, а не пейзаж на память. Пшеница Императрицы — Деметрина; поля Пентаклей — деревенские; живописице не приходится выбирать, потому что земледельческое воображение Европы обходится с этими двумя регистрами как с одним по меньшей мере две с половиной тысячи лет. Стоит держать в уме и обратную сторону договора. Поле — единственная часть пейзажа, которая способна перестать родить: гора не может отказаться быть горой, а земля может истощиться, зарасти, отойти под пар и на несколько лет выйти из разговора. Оттого и все четыре карты пишут его в момент готовности, а не в момент урожая. Колода предпочитает ту минуту, когда уговор ещё держится и обе стороны его исполняют.