Сердце

Сердце, написанное на карте, никогда не бывает анатомическим органом. Это символическая фигура — симметричный силуэт с выемкой наверху и остриём внизу, — которая проступает в европейских рукописях тринадцатого и четырнадцатого веков и застывает в постоянный знак ещё до конца Средневековья. Форма её геометрична, а не биологична: её точность — точность печати, а не вскрытия. К тому времени, когда таро эту фигуру наследует, она несёт удвоенный смысл, которого никакое одно изображение не разводит: сердце есть форма, которую любовь принимает, соглашаясь быть переносимой, и тот же самый контур — единственный, внутри которого меч оставляет рану с внятными очертаниями. Стоит задержаться на самой геометрии. Наверху выемка — двойной изгиб, читающийся как раскрытый вход, место, куда вещи вносят; внизу остриё — единственная точка, в которой форма перестаёт быть вместилищем и делается направлением. Знак, стало быть, с самого начала собран из двух противоположных движений: сверху он берёт, снизу указывает. Всё, что колода потом с ним делает, лежит внутри этой двойственности, и обе карты, на которых он появляется, работают по одному и тому же чертежу.

На одной этой форме сходятся две иконографические традиции. Первая венерианская: щит богини любви в античной и ренессансной аллегории, нередко с её знаком (♀), который называет её власть не отводом, а впусканием — защитой, которая вбирает, а не отбивает. Вторая богородичная: сердце Марии, пронзённое мечами во исполнение слов Симеона в Евангелии от Луки (глава вторая, стих тридцать пятый), которые позднесредневековое благочестие сгущает в образ Скорбящей Матери, в счёт семи скорбей и в написанное или резное сердце с вошедшими в него клинками. Прочитанные вместе, эти две линии разрешают фигуру: тот же контур, что даёт любви переносимую форму, есть единственный контур, способный показать её раненой, не показав уничтоженной. У сердца, разбитого в осколки, нет больше рассказа; у сердца, пронзённого начисто, форма сохраняется, а вместе с формой сохраняется и возможность зарасти.

Сердце встречается всего на двух картах, и два эти появления образуют друг для друга точный перевёртыш. У Императрицы подушка или щит в форме сердца лежит подле сиденья и несёт астрологический знак Венеры (♀). Уэйт в «Иллюстрированном ключе» связывает Императрицу с Венерой и с производящим началом природы в плоде, но работу делает другая написанная подробность: её знаком отличия оказывается не меч и не скипетр, а положенное плашмя сердце. Её власть — впускание, поле, которое вбирает, а не лезвие, которое отводит. Силуэт на щите есть венерианское сердце в защитном своём разряде: форма, которую любовь принимает, выбрав быть тем местом, куда вещи приносят.

В Тройке Мечей тот же контур возвращается повёрнутым и обращённым в свою противоположность: одно большое сердце висит в сером грозовом небе, три клинка прошли сквозь него начисто, фигуры внизу нет. Смит и Уэйт ставят эту карту не как уничтожение сердца, а как его пронзание: клинки оставляют чистые раны с читаемыми очертаниями, и само сердце достаточно цело, чтобы их нести. Богородичная иконография здесь прямая — семь мечей Скорбящей сведены к трём, слова Симеона написаны как изображение, а не рассказаны как сцена. На всю колоду сердце Императрицы и сердце Тройки Мечей называют один и тот же контур дважды: сперва как щит, который впускает, потом как щит, ставший мишенью. Зрительное эхо и есть довод карты: рана, сохранившая очертание, способна в итоге закрыться, но лишь потому, что форма была достаточно прочной, чтобы это очертание удержать.

Сама форма сердца — европейское средневековое изобретение. Ни античная, ни библейская традиция не производят этого точного симметричного силуэта с выемкой и остриём; от древности остаются анатомический орган, описанный Аристотелем и Галеном, и лист (чаще плющ или фига) в греко-римском орнаменте. Стилизованное сердце, которое наследует таро, проступает в европейских рукописях тринадцатого и четырнадцатого веков: среди ранних примеров — «Роман о груше» около 1255 года, где влюблённый подаёт своё сердце уже в узнаваемой форме, а затем густеющий корпус куртуазной аллегории и благочестивой живописи, закрепляющий геометрию. К пятнадцатому веку фигура настолько устоялась, что попадает на игральную масть, которую по-французски зовут cœurs, а по-немецки Herzen, — прямую родственницу таротной масти Кубков.

На эту новоустановившуюся форму сходятся два готовых потока. Венерианский, прослеживаемый через ренессансную аллегорию к античным описаниям щита Афродиты, даёт сердцу смысл знака любви-как-власти: предмет из защитного снаряжения богини, называющий её силу впусканием, а не отказом. К моменту герметического возрождения и Золотой Зари Венера прочно закреплена за седьмой сефирой, Нецах, и за тем козырем, который станет Императрицей; Уэйт, заказывая колоду 1909 года, ставит венерианский знак прямо на её сердцевидное отличие. Богородичный поток, прослеживаемый через позднесредневековую живопись и скульптуру, исполняет слова Симеона из Евангелия от Луки, показывая сердце Марии, в которое вошли семь клинков, — Скорбящая Матерь, счёт семи скорбей. Тройка Мечей сводит эти семь к трём, но иконографию сохраняет в точности.

Русская иконопись довела тот же мотив до формулы, которой в западной живописи нет. Извод «Семистрельная» изображает Богоматерь с семью мечами, вошедшими в сердце, — четыре с одной стороны, три с другой, — и держится он на том же стихе. Близкий к нему извод носит имя «Умягчение злых сердец», и это имя стоит прочесть медленно: рана названа не по тому, кому она нанесена, а по тому, что она делает с посторонними. Пронзённое сердце в русском изводе работает как средство размягчить чужую жёсткость. Тройка Мечей делает тот же ход, только молча: под сердцем нет фигуры, смотреть на рану некому, кроме того, кто держит карту, — и потому рана обращена наружу, к нему. Стоит заметить и счёт: клинки в изводе расставлены по порядку, а не свалены грудой. Рана, сохранившая порядок, остаётся раной, а не уничтожением — и это ровно тот довод, который обе карты повторяют. Сердце Императрицы и сердце Тройки Мечей суть один контур, увиденный сперва как форма любви, способной вбирать, а потом как форма, которую любовь удерживает, когда сквозь неё нечто прошло. Уцелевает именно форма.