Корона

Корона — фигура, которой колода делает власть видимой в самой открытой её точке, на голове. В западной традиции знак несёт четыре наложенных смысла, и колода не позволяет ни одному из четырёх остаться в одиночестве. Есть корона священническая — папская тиара в три яруса, называющая разом власть над природой, над душой и над духом. Есть корона царская — золотой обруч временно́й власти, вручаемый обрядом при свидетелях. Есть корона внутренняя — Кетер, первая сефира на вершине Древа Жизни, чьё имя по-еврейски и значит «венец»: точка, через которую истечение входит в остальной чертёж. И есть корона ранящая — терновый венец Страстей (Иоанн 19:2; Матфей 27:29), где власть приходит именно в виде издёвки и раны.

Эти четыре чтения не идут параллельно. Герметическое учение, начиная с Элифаса Леви, держит их в напряжении: незаработанная корона — просто предмет на голове; заработанная — освящение того, что в носящем уже есть; спущенная сверху — дар; сплетённая из терния — цена. Поэтому, когда корона появляется в таро, вопрос, который задаёт изображение, редко звучит как «кто правит». Гораздо чаще он звучит иначе: как она туда попала и что случится, если её снять. Колоде интересен именно второй вопрос, и она задаёт его настойчиво. Русская словесность сформулировала ту же мысль в одной строке: Пушкин в «Борисе Годунове» отдаёт царю жалобу на тяжесть шапки Мономаха, и вся трагедия держится на том, что тяжесть эта не физическая, а удостоверяющая. Венец давит там, где под ним нет заверенного факта. Заметь, что жалоба эта вложена в уста человека, который корону взял, а не принял: у Пушкина тяжесть шапки прямо пропорциональна незаконности пути к ней. Колода рассуждает так же — её интересует не вес золота, а происхождение согласия.

Семь мест колоды несут корону — шесть старших арканов и одна придворная карта, — и каждое появление есть другое чтение одного и того же предмета. Верховная Жрица носит рогатый лунный венец: серп, полный диск, серп, — три фазы луны, посаженные на один лоб; её власть отражённая, взятая от того тела, внутри которого она сидит. Императрица носит обруч из двенадцати звёзд, и Рэйчел Поллак читает его как зодиак, ставший диадемой: плодная власть в полный круг, которая и есть сам год. Иерофант носит трёхъярусную тиару, и Уэйт говорит прямо — это венец освящения, государь видимой религии. Справедливость (в нумерации Уэйта — одиннадцатый аркан) носит небольшую корону с квадратным камнем посередине: камень того закона, которому она служит, не воплощая его. Такой венец — напоминание, а не разрешение. Разница с тиарой Иерофанта тут вся в размере: чем больше притязание, тем выше сооружение на голове, и наоборот — там, где власть служебная, венец сжимается до ободка.

Затем знак поворачивается. В Умеренности корону уже не носят: она далеко, золотой точкой на вершине, к которой ведёт тропа, обсаженная ирисами. Никто ещё не венчан, идут лишь к тому месту, где это могло бы случиться. В Башне корона даёт самое резкое изображение всей колоды — золотой венец начисто сбит с вершины ударом молнии и падает по воздуху рядом с двумя фигурами: портрет власти узурпированной или заносчивой и удара, пришедшего её снять. Наконец, в Короле Жезлов венец принимает форму самого пламени: король не коронован огнём, он и есть огонь в действии самокоронования, весь жар масти, сведённый в диадему. Прочитанные в ряд, семь корон — один предмет, семь раз допрошенный о согласии: согласилась ли на неё голова, согласен ли мир и что падает, когда согласия нет. Полезно смотреть и на то, где корона написана относительно глаз. У Верховной Жрицы и Императрицы она над лицом, и лицо от этого делается спокойнее; в Умеренности она вынесена за горизонт, и вся карта становится дорогой; в Башне она ниже голов, потому что летит, — и ровно в эту секунду перестаёт быть короной и делается предметом.

Корона приходит в колоду через традиции, залегающие слоями и спорящие между собой. Диадемы ближневосточного царства — египетский пшент, соединяющий Верхний и Нижний Египет, месопотамский рогатый венец божественности, который носят боги и обожествлённые цари, — закрепляют голову как освящённое место власти. Римская дубовая corona civica и императорская диадема поздней античности несут тот же жест дальше, уже как гражданскую заслугу и как династическое притязание. Папское трёхъярусное тиарное устройство, сложившееся примерно в ренессансной форме к концу тринадцатого века, называет власть, надстроенную над природой, душой и священным: это и есть венец, который Смит пишет Иерофанту. Терновый венец Страстей (Иоанн 19:2; Матфей 27:29) переворачивает фигуру целиком — власть, исповеданная в страдании, диадема, срезанная с колючего куста. Затем герметическое течение прочитывает корону внутрь: Элифас Леви делает её фигурой освящённой воли, а Золотая Заря закрепляет за Кетер, первой сефирой Древа, чьё имя и значит «венец», — верхней точкой, из которой разворачивается остальной чертёж. Россия хранит предмет, в котором почти все эти нити связаны в один узел. Шапка Мономаха, лежащая в Оружейной палате, — золотой филигранный колпак восточной работы, опушённый соболем и увенчанный крестом, к которому позднее пристроили родословную от византийских императоров. Ею венчали московских государей от Ивана III до Ивана V, и она же дала русскому языку идиому тяжести власти. Историки давно показали, что легенда о даре Константина Мономаха — позднее сочинение, обосновывающее притязание задним числом; и всё же обруч от этого не перестал работать, потому что венец удостоверяет не происхождение, а согласие тех, кто стоит вокруг. Тот, кто читает карты Уэйта, помня об этом колпаке, сразу узнаёт вопрос, который колода задаёт семь раз: не кто носит корону, а кто её на эту голову положил. Написанные Смит венцы — двенадцать звёзд, три яруса, лунные фазы, пламя и обруч, падающий сквозь воздух, — стоят на основании глубиной примерно в пять тысяч лет.