Пентакль

Сначала о названии, потому что по-русски название — уже позиция. Масть земли в русском издательском стандарте, по которому учится большинство читающих карты, называется Пентакли, и так она названа во всём этом гримуаре. Монеты — имя из марсельской линии, доставшееся русскому через ранние переводы Папюса; Диски — имя из колоды Кроули. Обе альтернативы законны в своих традициях и дальше здесь не появятся. Разводить стоит другое: пентакль в узком смысле — это пятиконечная звезда, вырезанная на диске, а сам диск — монета. Карта складывается из двух разных вещей, и половина её смысла живёт как раз в зазоре между ними.

Пентакль — фигура материи, принятой как форма. С одной стороны вес, цена, та часть жизни, которую можно сосчитать и обменять; с другой — звезда на этом весе, знак, которым обрядовая традиция обозначает власть духа над четырьмя стихиями. Вырезать звезду на золотом кружке значит настаивать, что самая вещественная вещь в колоде уже является куском порядка: земля, если смотреть внимательно, никогда не бывает сырьём — она всегда то, что согласилось принять очертания.

Из этого следует, почему масть Пентаклей в разборе никогда не говорит только о деньгах. Деньги — частный и самый громкий случай вещества, но под ту же рубрику попадает всё, что можно взвесить, подержать, испортить, починить, потерять и сделать заново: тело, жильё, ремесло, время, которое расходуется в часах, а не в настроениях. Звезда на монете напоминает, что мера здесь не нравоучение. Мера ничего не осуждает — она измеряет, и именно поэтому земные карты редко бывают морализаторскими и почти всегда конкретны.

Пентакль — эмблема целой масти, и масть читается как связное рассуждение о том, что делается с веществом, когда его просят замедлиться. На Двойке Пентаклей две монеты связаны зелёной лемнискатой: фигура крутит их не для того, чтобы выбрать одну, а чтобы обе оставались в движении в ритме прилива, написанного за спиной. На Тройке Пентаклей три монеты врезаны в каменную арку — труд мастера положен туда, откуда его не смоет погодой, и признание закреплено в кладке, а не в похвале. Четвёрка Пентаклей — жёсткий поворот масти: коронованная фигура прижимает монету к груди, ещё одну крепит к венцу, две придавливает ступнями. Владение в четырёх точках тела, и ни одна из четырёх не оставлена свободной.

Дальше масть проходит свой урок до конца. Пятёрка Пентаклей помещает пять монет в свинцовый переплёт витража, под которым двое оборванных проходят, не поднимая головы: помощь уже вделана над ними, и вся беда в том, что вверх никто не смотрит. Шестёрка Пентаклей взвешивает монеты на настоящих весах и опускает их по одной в раскрытые ладони внизу — мера встроена в само действие дарения, а не добавлена к нему потом. Семёрка Пентаклей разглядывает лозу с семью ещё не дозревшими монетами: пауза между посевом и жатвой, в которой руке нечем себя занять. Десятка Пентаклей раскладывает свои десять монет по двору в геометрии каббалистического Древа жизни — достаток как наследство, устроенное так, чтобы течь, а не копиться.

Собранная целиком, масть оказывается инструментом, которым колода изучает вещество под мерой: как держать, как выхаживать, как отдавать и как принадлежать. Заметно, что ни одна из этих задач не решается однократным усилием. Двойка держит ритм, Тройка ждёт, пока схватится раствор, Семёрка стоит над лозой, Десятка распределяет на поколения вперёд — везде время входит в состав самого действия. Поэтому пентакль редко бывает картой развязки. Он почти всегда карта продолжающегося обращения с чем-то, что не заканчивается вместе с расплатой.

Звезда на монете — одна из самых старых фигур западной мысли. Пифагор в шестом веке до нашей эры взял пятёрку как число человеческого тела (голова, две руки, две ноги) и отдал пентаграмму своей школе как опознавательный знак. Генрих Корнелий Агриппа во второй книге «Оккультной философии» (1531–1533) перечертил её как схему стихий: огонь и земля в нижних лучах, воздух и вода в верхних, пятая сущность духа на вершине. Элифас Леви в «Учении и ритуале высшей магии» (1854–1856) закрепил ориентацию, которую унаследует Золотая Заря: прямая звезда читается как дух, управляющий четырьмя стихиями, опрокинутая — как те же четыре без этого управления. Орден с 1888 года вбивал малый ритуал пентаграммы в каждого посвящаемого: фигура чертилась в воздухе на четыре стороны света.

Русская линия входит сюда позже и с другой стороны. Пётр Успенский в «Символах Таро» (Петербург, 1912) описывает стол Мага, на котором лежат жезл, чаша, меч и пентакль, — и именно этим текстом слово пентакль закрепляется в русском обиходе задолго до того, как в девяностые годы сюда придут переводы уэйтовской колоды. Но точнее всего о самом веществе сказал не таролог. Павел Флоренский, священник и математик, всю жизнь настаивал, что форма вещи не накладывается на вещь снаружи, а есть её собственный закон, и биография подтверждала это не хуже трактатов: в двадцатые годы он писал техническую монографию о диэлектриках, потому что материал и смысл были для него одной областью, а не двумя. Пентакль — ровно эта мысль, уместившаяся на монете: порядок не надет на золото, он вырезан в нём.

Остаётся вопрос о рисунке, и он отрезвляет. В исторических итальянских и марсельских колодах монета — это просто монета: круглая, чеканенная, часто с розеткой или геральдическим цветком, но без звезды. Пятиконечная фигура, которую сегодня многие считают само собой разумеющейся, приходит в 1909 году, когда Памела Колман Смит принимает условность Леви и врезает прямую звезду в жёлтый диск на каждой карте масти. Это английская добавка к итальянскому предмету, и знать её дату полезно: перед нами не древнее уцелевшее свидетельство, а недавнее утверждение. Утверждение же гласит, что самое вещественное в мире принимается здесь как нечто уже устроенное и уже связанное с тем, чего не видно.