Лавр

Лавр благородный, Laurus nobilis, — венок победы в этой колоде. Смысл его старше таро примерно на двадцать пять столетий и приходит к кисти Памелы Колман Смит уже готовым, так что изображению остаётся только кивнуть в его сторону. Первое и главное — победа: лавровый венец был наградой Пифийских игр в Дельфах, учреждённых в шестом веке до нашей эры, и с поправками наградой более широких греческих состязаний, атлетических и поэтических, а римский триумф одевал победившего полководца в лавр от листьев на лбу до ветвей в руках его солдат. Носить лавр значит завершить нечто настолько прилюдно, что об этом сговорилось целое общество. Второе — священность: дерево посвящено Аполлону, богу света, музыки, меры и вещего слова. После истории, которую Овидий записывает в первой книге «Метаморфоз», — Дафна, спасаясь от Аполлона, по собственной мольбе обращается в лавровое дерево, — бог берёт это дерево своим знаком и вплетает его листья в волосы. Победа и неприкосновенность сливаются в одной листве.

Третье — вечнозелёная непрерывность: лавр не сбрасывает лист зимой. Плиний Старший отводит ему длинный кусок пятнадцатой книги «Естественной истории»: единственное, по его сообщению, дерево, в которое не бьёт молния; посаженное у дверей дома Августа; негодное в топливо для жертвенного огня, потому что трещит. Венок, стало быть, значит не просто награду, а такую завершённость, которая продолжает жить: замкнутую форму, не переставшую пускать листья. Четвёртое — философские школы развернули одно и то же растение в противоположные стороны: Стоя читает лавр как нравственную победу, торжество души над страстями, а Сад Эпикура — как достижение ума, венок за приход к созерцательной жизни. Написать лавр в сцену таро значит поэтому довольно точно выбрать, какой из этих разрядов сейчас в ходу: прилюдная завершённость, божественное соизволение, вечнозелёное постоянство, нравственная победа или умственный покой. Смит употребляет все пять на четырёх картах.

Лавр входит в колоду на четырёх картах, и на каждой Смит поручает ему другую работу. У Дурака лавровый венок лежит на лбу странника в самую минуту отправления. Чтение здесь точное и слегка ошеломляющее: победа надета на голову раньше, чем начат путь. Лавр тут не заработан в конце, а надет в начале — так одевают непорочное перед жертвой или избранного перед венчанием на царство. Венок оказывается первым знаком колоды о том, что выглядящее началом уже может быть, втайне, концом более ранней дуги.

В Тройке Кубков три женщины поднимают чаши в хороводе среди урожая, и небольшой лавровый венок вплетён в верхнюю часть изображения: победа дружества, радость, принадлежащая кругу, а не отдельному лицу. Венок здесь общий, его никто не носит один. В Шестёрке Жезлов всадник возвращается к толпе, лоб его увенчан лавром, и второй венок привязан к переднему шесту. Это самый внятный в колоде образ прилюдной победы: возвращение с триумфом, признание со стороны общества, только что полученный венец. И это же тихое предупреждение: венок на лбу сегодня, но лист сохнет и минута проходит, а всадник едет дальше.

В Мире лавр разворачивается мифологичнее всего. Танцующую в середине охватывает большой овальный лавровый венок — замкнутая форма, которая при этом не перестаёт пускать новый лист, — и две красные ленты стягивают его сверху и снизу в фигуру лемнискаты, в два конца знака бесконечности. Это уже не личная корона, а вселенское ограждение: венок как печать на всей дуге старших арканов, завершённость, которая не выход, а внутренность продолжающего жить круга. Прочитанные по порядку — Дурак, Тройка Кубков, Шестёрка Жезлов, Мир, — четыре карты описывают одну дугу: венок, надетый на лоб перед дорогой, разделённый с друзьями посреди работы, полученный прилюдно после победы и наконец расширенный до самой границы, которая держит Мир. Победа начинается как частное благословение, делается общей радостью, делается прилюдным возвращением и делается формой, в которую одет мир.

Символическая жизнь лавра начинается в архаической Греции, в культе Аполлона в Дельфах. Овидий излагает основополагающую историю в первой книге «Метаморфоз», записанной около восьмого года нашей эры, но опирающейся на куда более древний греческий материал: Аполлон, задетый стрелой Купидона, гонится за нимфой Дафной; она, задетая свинцовой стрелой, отвращающей любовь, в ужасе бежит через лес. Когда силы её оставляют, она взывает к отцу своему, речному богу Пенею, чтобы тот уничтожил форму, навлёкшую беду; плоть её делается корой, руки ветвями, волосы листвой, и она стоит укоренённой как первое лавровое дерево. Аполлон, подойдя к стволу, обнимает новое дерево и объявляет его навеки своим: лавр будет в его волосах, на колчане, на лире, листья его увенчают победителей его Пифийских игр и, в свой черёд, римских триумфаторов. Греческое слово, означающее лавр, — δάφνη, дафне, — есть имя нимфы. Носить лавр в античном мире значит носить форму, которую приняло желание, не сумевшее быть принятым как оно есть; победа в этой этимологии неотделима от потери, сделавшейся постоянной.

Плиний Старший, писавший «Естественную историю» в семидесятые годы первого века, отводит лавру как священной ботанике две главы пятнадцатой книги. Он сообщает, что лавр — единственное дерево, в которое никогда не бьёт молния; что Август велел посадить лавры у дверей дворца; что лавровые ветви несли во главе римского триумфа; что листья его не годятся в топливо для жертвенного огня, потому что трещат и тем нарушают тишину, которой требует обряд. Пифийские игры в Дельфах награждали победителя венком из лавра, а не олимпийской оливой и не немейской петрушкой: наградой была собственная листва бога. К веку Августа полководец в лавре, въезжающий в Рим, был уже расхожим изображением завершённой победы, и лавр сделался ботанической подписью империи под минутой прибытия.

Эллинистические философские школы несколькими столетиями позже развернули то же растение в противоположные стороны. Стоя — Зенон, Хрисипп и их преемники — читала лавр как нравственную победу, торжество души над страстями: носить лавр по-стоически значит утишить бури горя, гнева и страха до листа, который не опадает. Сад Эпикура читал тот же венок как достижение ума, знак прихода к созерцательной жизни и свободы от тревожной мифологии, — Лукреций в поэме «О природе вещей» говорит об уме своего учителя как об увенчанном за то, что тот вышел за пламенные стены мира. Два потока, один венок, и оба до сих пор читаются внутри одной и той же написанной листвы.

В русском обиходе от этого венка осталось выражение, которое говорит о нём всё сразу: почивать на лаврах. Венок в нём уже не награда, а мебель, на нём засыпают. Самую острую формулировку проблемы дал Пушкин в сонете «Поэту» (1830): хвалу и клевету принимать равнодушно, потому что суд над сделанным принадлежит сделавшему, а не толпе, которая сегодня венчает, а завтра плюёт. Это прямое пояснение к Шестёрке Жезлов, и пояснение нелестное: карта написана в минуту, когда венок уже на лбу, а рука толпы ещё на поводьях коня. Лист сохнет, площадь расходится, всадник едет дальше. Когда Смит в 1909 году положила лавр на четыре карты — предвосхищающий венец Дурака, общая радость Тройки Кубков, прилюдный триумф Шестёрки Жезлов, вселенское ограждение Мира, — под её кистью лежала вся эта стопка: избранное дерево Аполлона, преображённое тело Дафны, венок пифийского победителя, римский триумф, стоическая нравственная победа, эпикурейский покой ума, плиниево вечнозелёное нетление и трезвая поправка о сохнущем листе. Лавру незачем выбирать между ними: он несёт их все.