Гранат

Гранат — фигура плодородия, прочитанного через множественность. Одна кожура, один плод по имени; разломи — и внутри сотни зёрен, уложенных в ячейки, как в соты. Смысл его противоположен смыслу розы: роза одна, она раскрывается и пахнет, а гранат — единство, вмещающее толпу, внешнее, которое прячет внутреннее, заранее многое. Читать гранат — значит допустить, что целое на поверхности может оказаться неделимо множественным в середине, и что цельность и множественность здесь не спорят друг с другом, а суть одно и то же, увиденное с двух расстояний.

В обеих своих долгих традициях плод повторяет один и тот же парадокс. Греческий миф делает зерно связывающим веществом: съешь одно — и навсегда, хотя бы отчасти, принадлежишь нижнему миру. Архитектура иерусалимского храма расставляет двести медных гранатов по капителям входных столбов, сплетая плодородие с порогом святого. А внутренность плода — многочисленная, укрытая, чуть кровавая на разломе — и есть то, чем он отличается от любого другого растения в символическом обиходе. Это плодородие, которое не притворяется простым и расплачивается за себя счётом.

По-русски у символа есть добавочный слой, которого нет в языках-источниках: гранат — это и плод, и камень. Минерал назвали по плоду за сходство кристаллов с зёрнами, и в одном слове сошлись вещь, которую едят и которой связывают себя, и вещь, которую носят и не тратят. Оба граната делают одно и то же — удостоверяют, что у видимой единицы есть внутреннее устройство. В дневниковой работе карта с этим плодом обычно указывает именно на такую запись: снаружи она выглядит как один вопрос, а при попытке её разобрать выясняется, что вопросов там счётное множество и каждый со своей перегородкой.

В колоду Райдера — Уэйта — Смит гранат входит на единственной карте: третьем аркане, Императрице. Он написан не как плод на дереве, а как узор по её платью, повторённый снова и снова, — ткань с мелкими красными гранатами по светлому полю. Короткое пояснение Уэйта в «Иллюстрированном ключе» проходит мимо символа почти не задерживаясь, но решение Памелы Колман Смит сделать само одеяние полем зёрен уже и есть толкование. Императрица сидит на престоле в пшеничном поле, под водопадом, рядом со щитом Венеры; гранаты её одевают — они и есть способ, которым следует читать это тело. Плодородие здесь не одиночное цветение, а надетый узор, множественность, которую носят у самой кожи.

Если поставить рядом предыдущую карту, Верховную Жрицу, у которой в части тиражей гранаты всходят и по завесе между столпами, плод оказывается петлёй между двумя фигурами: Жрица держит зёрна за завесой, Императрица носит их открыто. Интересно, что меняется при переходе не количество, а положение. На завесе гранат ещё растёт — он часть вертикали, лозы, тянущейся вверх; на платье он уже набивной раппорт, лёгший горизонтально по ткани и повторяющийся ровно столько раз, сколько требует крой. Из растения он стал узором, то есть перешёл из природы в изделие, и это ровно тот переход, который отделяет знание о семени от ношения семени.

И ещё одно, что в разборе упускают чаще всего: гранат на Императрице ни разу не показан разломленным. Мы видим только наружную сторону, кожуру, повторённую двадцать раз, — а множественность внутри лишь утверждается, не предъявляется. Символ ведёт себя честно: он заявляет о внутреннем устройстве с поверхности и не обещает его открыть. Карта плодородия оказывается тем самым и картой закрытости, и оба свойства держатся на одном и том же плоде, а не борются в нём.

Полезно заметить, что на одной карте сходятся два разных плодородия. Императрица сидит в пшеничном поле, а одета в гранаты, и это не удвоение, а противопоставление. Пшеницу считают мерами и снимают полем, целыми десятинами сразу; гранат считают зёрнами и разбирают по одному, руками, над миской. Первое — изобилие, которое можно взвесить, второе — множество, которое приходится перебрать. Смит ставит оба рядом и не выбирает между ними, и оттого третий аркан оказывается картой не только щедрости, но и счёта: он спрашивает не только о том, много ли выросло, но и о том, кто готов сесть и разобрать выросшее на части.

Символическая глубина граната старше колоды на двадцать пять веков. Гомеров гимн Деметре, записанный по-гречески около седьмого века до нашей эры, рассказывает о Персефоне, унесённой Аидом в нижний мир; мать её Деметра, богиня хлеба, отнимает у земли свой дар, и мир пустеет. Сговор состоялся, но Персефона — по одной версии нехотя, по другой по расчёту самого Аида — съела шесть гранатовых зёрен и потому обязана возвращаться вниз на шесть месяцев в году. (Поздние пересказы насчитывают семь.) Зерно становится тем, что связывает: съеденное в нижнем мире забирает тебя навсегда.

Веками раньше и морем дальше еврейская Библия записывает другое наследство. Третья книга Царств (7:18–20) описывает двести медных гранатов, которые Хирам Тирский расположил в два ряда по капителям Иахина и Воаза, столбов у входа в Иерусалимский храм; другие гранаты нашиты по подолу одеяния первосвященника (Исход 28:33–34). Здесь плод — знак освящения через плодоношение: порог святого места дважды обставлен фигурой умноженного семени.

К поздней античности две струи сходятся. Христианская иконография читает гранат в руке Богоматери как знак плодоносящей чистоты — «Мадонна с гранатом» Боттичелли около 1487 года остаётся хрестоматийным примером, — а позднесредневековая герметическая письменность сводит плод к устойчивой формуле: одно тело, много семян, видимая изнанка начала рождения.

Русскому читателю эта линия достаётся двумя путями сразу, и оба вещественные. Первый — поэтический: у Мандельштама в стихах 1920 года из ладоней берут «немного солнца и немного мёда», как велели пчёлы Персефоны, — и подземное отдаётся здесь не зерном, а сотовым мёдом, то есть тем же устройством из множества запечатанных ячеек под одной оболочкой. Русская Персефона приходит с сотами в руках, и рифма с гранатовыми перегородками точнее любого пересказа мифа. Второй путь — ткацкий: гранатовый узор итальянских бархатов и аксамитов, который с пятнадцатого по семнадцатый век шёл через торговлю в облачения и парадное платье, был в России вещью обиходной, узнаваемой на глаз. Поэтому платье, сплошь засеянное гранатами, для здешнего зрения не экзотическая эмблема, а знакомая материя. Памела Колман Смит в 1909 году печатает этот узор на Императрице — и Элевсин с Иерусалимом сходятся на одном куске ткани, который можно надеть. Плод на её платье старше любого отдельного мифа, который он несёт.