Столпы

Столп в иконографическом словаре западной традиции никогда не бывает одиночным предметом: он всегда половина пары, и пара эта — не украшение. Два столпа образуют порог. Они отмечают черту, на которой снаружи становится внутри, где кончается непосвящённая земля и начинается храм, где проходивший мимо перестаёт быть прохожим и делается тем, кто решил войти. Смысл живёт в промежутке: дверь — это пустота, которую две колонны держат раскрытой и которой без них попросту не было бы как места.

Бахтин, разбирая Достоевского, назвал такое место хронотопом порога и заметил в нём странное свойство: на пороге не живут. Время там не течёт, а срабатывает — у лестницы, в сенях, на площадке перед дверью решение занимает мгновение и стоит целой биографии. Два столпа рисуют именно эту зону. Они не обещают того, что за ними; они всего лишь делают переход видимым и тем самым — совершаемым сознательно, а не по инерции.

Пара — ещё и схема удерживаемой полярности. Один столп тёмный, другой светлый; один — строгость, другой — милость; один сжимает, другой отпускает. Порознь каждый есть сила. Вдвоём, с проходом посередине, они становятся устройством, сквозь которое может пройти нечто третье: идущий, жрица, посвящаемый. Читать Столпы — значит читать архитектуру любого решения, которое требует разом и твёрдости, и снисхождения и разваливается, если ему выдать только одно из двух.

В колоде Райдера — Уэйта — Смит Столпы принадлежат прежде всего одной карте: второму аркану, Верховной Жрице. Памела Колман Смит ставит их по сторонам сидящей фигуры — левый столп чёрный, с латинской литерой B, правый белый, с литерой J. Между ними натянута завеса, расшитая гранатами и пальмами, и на этой завесе Жрица сидит: не внутри храма и не снаружи, а ровно на его черте. Уэйт в «Иллюстрированном ключе» трактует сцену как тайную церковь — дверь оставлена открытой, но учение состоит не в том, что за дверью, а в самом пороге.

Здесь стоит остановиться на буквах, потому что по-русски они не сходятся. Синодальный перевод Третьей книги Царств называет правый столб Иахин, а левый — Воаз, и русское имя начинается не с тех звуков, которые Смит написала на колоннах. Литеры B и J — след английской и масонской передачи древнееврейских слов; русская же передача идёт через греческую, и оттого мы читаем Воаз там, где на карте стоит B. Расхождение мелкое, но полезное: оно напоминает, что перед нами английский предмет 1909 года, поставленный на текст, которому около трёх тысяч лет, и что путь от текста до картинки был длинным и не прямым.

Два столпа обрамляют и Иерофанта, где символическая нагрузка смещается с полярной тайны на публичную должность: та же архитектура, только теперь для видимой церкви, а не для скрытой. Прочитанные вместе, Верховная Жрица и Иерофант показывают одну и ту же догадку с двух сторон: всякое учреждение, в которое стоит входить, построено на противоречии, которое оно не стало схлопывать, и дверь — доказательство этому.

Стоит присмотреться и к тому, чем проход на самом деле закрыт. Между столпами натянута не решётка и не створка, а ткань: завесу можно приподнять рукой, и за нею у Смит видна вода, уходящая к горизонту. Препятствие мягкое, а за препятствием не комната, а простор. Это меняет всё чтение карты. Порог держится не замком и не стражей — он держится решением, и единственное, что отделяет проходящую от того, что за завесой, есть её собственное согласие поднять руку. Отсюда особая тишина второго аркана: никто никому не запрещает, и именно поэтому никто не спешит.

Пара Иахин и Воаз старше таро примерно на две с половиной тысячи лет. Третья книга Царств (7:13–22) и Вторая книга Паралипоменон (3:15–17) рассказывают, как Хирам Тирский отлил два медных столба для притвора Иерусалимского храма. Он поставил правый и нарёк ему имя Иахин — «он утвердит», — и поставил левый и нарёк ему имя Воаз — «в нём сила». Столбы стояли по сторонам входа в святилище: чтобы войти, надо было пройти между ними. Их уничтожили вместе с храмом, но имена и геометрия уцелели в тексте, а текст оказался прочнее меди.

Когда герметическая каббала придала Древу жизни его нынешний чертёж, эта геометрия поднялась от притвора до устройства мира. Десять сефирот расставлены по трём вертикальным столпам: справа Столп Милости с Хесед и щедрым истечением, слева Столп Строгости с Гебурой и сжимающей силой, посередине Столп Мягкости, по которому вниз идут Тиферет, Йесод и Малкут. Воаз читается слева, Иахин справа, а задача посвящаемого — продержаться на средней колонне достаточно долго, чтобы самому стать её осью. Изложение Золотой Зари, оставленное Израэлем Регарди, переводит это прямо в обряд: в церемонии неофита человека подводят к двум настоящим колоннам и просят пройти между ними, чтобы жест и чертёж совпали в одном действии.

Стоит назвать и путь, которым храмовые столбы дошли до английской колоды: он шёл через ложу. Европейское вольное каменщичество с восемнадцатого века ставило в помещении ложи две колонны с теми же именами и проводило между ними принимаемого, читая иерусалимский притвор как чертёж собственного обряда. Уэйт состоял и в ложе, и в ордене Золотой Зари, и потому пара столпов была у него под рукой как готовая деталь обстановки, а не как находка из библейского текста. Знать это полезно ровно настолько, насколько это снимает с картинки налёт непрерывной древности: перед нами передача через несколько рук, и каждая рука что-то в ней повернула.

У русской мысли есть своя версия того же устройства, и она домашняя, а не археологическая. Флоренский назвал главную свою книгу «Столп и утверждение Истины» (1914), взяв заглавие из послания к Тимофею, — и уже в названии сказано, что истина здесь не суждение, а конструкция, внутри которой стоят. Позже, в «Иконостасе», он разбирает алтарную преграду вопреки расхожему мнению: иконостас не стена, прячущая алтарь, а граница, сделанная видимой, и царские врата — оставленный в ней проём. Грамматика та же, что у иерусалимского притвора: две стороны, проход посередине и отчётливое понимание, что пройти через него — никогда не нейтральное движение. Завеса и две литеры на карте Смит — карманный конспект всей этой истории.