Змей

В западной символической традиции змей — существо с двумя лицами, уместившимися в одном теле. Он приносит знание: в третьей главе Книги Бытия именно он открывает человеческому уму различие между этим и тем. И он же ядовитый искуситель, тот, кто делает запретное знание необратимым. Герметические и гностические чтения всегда настаивали на этой двойственности, вместо того чтобы её разрешить: то же самое животное, которое жалит, меняет кожу, знает подземное и выживает на поверхности, поднимается и спускается, ни на секунду не переставая быть собой.

Поэтому змей — символ круга прежде, чем символ перехода. Кадуцей Гермеса несёт двух, обвивших центральный жезл, — знак встречных течений, приведённых к равновесию; врачебная же эмблема строго говоря идёт от посоха Асклепия с одной змеёй, и привычная путаница двух жезлов сама по себе показательна, потому что различить их труднее, чем кажется. Уроборос, змей, кусающий собственный хвост, называет вечность не бесконечностью, а замкнутой цепью: точкой, где нисходящая дуга входит в восходящую. В таро змей почти всегда несёт этот заряд — он то место карты, где круг становится видимым и где яд с лекарством оказываются одним и тем же составом, отмеренным по-разному.

По-русски у символа есть уточнение, которого нет в источниках. Язык различает змею и змея: первая — животное, вторая форма — лицо. В сказке, в Библии, в живописи действует именно змей, существо мужского рода, персонаж, а не вид, и с ним разговаривают. Это различение полезно держать при разборе, потому что оно отводит соблазн увидеть в карте характеристику человека. Змей на карте не ярлык и не приговор кому-то из участников сцены: это узнанная фигура разговора, тот его участник, который говорит правду и вредит одновременно.

Змей всплывает в колоде Райдера — Уэйта — Смит всего дважды, и оба раза точно. На Колесе Фортуны он сползает по левому ободу большого колеса — фигура, которую Уэйт вслед за лекционными тетрадями Золотой Зари называет Тифоном, нисходящим течением. Справа ему отвечает восходящий Германубис с шакальей головой, сверху венчает Сфинкс. Картина, стало быть, не случайный зверинец, а одно связное утверждение о вращении: нечто опускается лишь потому, что нечто другое в том же обороте поднимается, и змей — та половина колеса, без которой колесо перестаёт быть колесом.

На Семёрке Кубков змей свернулся внутри одной из семи чаш, плывущих над фигурой в плаще: рядом венок, голова, светящаяся закутанная форма, башня, драгоценности и дракон. Смит помещает змея среди соблазнов миража, а Уэйт читает карту как портрет ума, который не может выбрать, потому что каждая возможность правдива наполовину. Прочитанные вместе, два появления ставят один и тот же урок с противоположных сторон: на Колесе змей — необходимый спуск внутри честного круга, на Семёрке Кубков — ядовитый блеск посреди грозди полуобещаний. Фигура одна и та же; меняется только готовность смотреть на неё точно.

Стоит отметить и способ письма. В обоих случаях змей не в центре кадра и не крупным планом: он деталь обода и деталь чаши, то есть нечто, что замечают не сразу, а вторым взглядом. Это соответствует его содержанию. Змей никогда не бывает главным событием карты — он то условие, при котором событие имеет две стороны, и обнаруживается в момент, когда картина уже казалась понятой.

О самом имени тоже стоит сказать. Тифон — греческое прозвище, которое конец девятнадцатого века приложил к египетскому Сету, и в лекционных тетрадях Золотой Зари это уже устоявшаяся подстановка, а не находка. Историческая точность тут вторична, важна операция: нисходящему течению дали имя. Безымянное на карте не изображают, его приходится терпеть; названное входит в чертёж и занимает в нём определённое место — напротив Германубиса, под Сфинксом. Колесо потому и читается спокойно, что все три его фигуры названы: спуск здесь не беда, случившаяся с кем-то лично, а деталь устройства с известным адресом.

Иконографическая глубина змея старше таро на тысячелетия и проходит через каждую культуру, у которой колода что-нибудь заняла. В Месопотамии змея похищает у Гильгамеша траву бессмертия и тут же меняет кожу — то есть забирает себе то обновление, за которым герой ходил на дно. В третьей главе Книги Бытия змей произносит слова, с которых начинается человеческая нравственная история. В Египте кобра Уаджит поднимается на лбу фараона, а Апоп — подземный змей, которого солнечная ладья обязана проходить каждую ночь. Греческий Асклепий носит посох с одной обвившейся змеёй, Гермес — жезл с двумя, свитыми в противоположных направлениях.

Русская традиция берёт из этого набора только одну половину, и потому здешнему глазу двуликость карты приходится восстанавливать отдельно. В сказке действует Змей Горыныч, у которого отрубленные головы отрастают заново, — фигура возвращения, уроборос в крестьянском изложении, но противник и только противник. На московском гербе и в бесчисленных иконах Георгиева извода змей вообще появляется исключительно под копьём: он лежит внизу, пронзённый, и никакого второго лица ему не полагается. Русская публичная иконография, иными словами, разрешила существу лишь одну сторону из двух — и именно поэтому змей таро, сохраняющий обе, читается здесь как чужой и требует добавочного внимания. Карта не предлагает ему сочувствия; она всего лишь отказывается считать вопрос решённым заранее.

Была, впрочем, и прямая линия, читавшая змея наоборот. Позднеантичные толкователи, которых ересиологи называли офитами и наасенами — по греческому и по еврейскому слову для змея, — держались того, что в третьей главе Книги Бытия благодетелем выступает как раз он: он единственный сказал людям правду о дереве, а запрет исходил не от него. Взгляд этот дошёл почти исключительно в пересказе противников, то есть в заведомо враждебной передаче, и всё-таки его достаточно, чтобы понять устройство символа. Двуликость змея — не поэтическая вольность и не осторожность толкователя. Это след настоящего спора, который вёлся всерьёз и в котором обе стороны ссылались на одно и то же место.

Герметическая и алхимическая линия, доставшаяся Золотой Заре, подобрала уробороса как картину вечного возврата: замкнутую цепь, в которой спуск и подъём — одна и та же линия, прочитанная в разные стороны. К тому времени, когда Уэйт заказывал колоду 1909 года, змей уже был для него одновременно Тифоном, разрушительным нисходящим течением Колеса, и гностическим учителем, чей укус оказывается лекарством. Две доски Памелы Колман Смит — частные соцветия на стебле, который тянется без разрывов от Эриду до её лондонской мастерской, и по дороге проходит мимо всех, кто предпочёл увидеть у змея только одну половину.