Сфинкс

В бестиарии, который таро получило по наследству, сфинкс — самое плотное из соединений: одно тело, собравшее в себе четырёх порознь живущих тварей. Пророк Иезекииль видит вокруг престола четырёх животных — человека, льва, тельца, орла; Откровение повторяет ту же четвёрку по углам нового Иерусалима; средневековая церковь читает их как четырёх евангелистов, герметическая линия — как четыре неподвижных знака зодиака (Водолей, Лев, Телец, Скорпион) и как четыре стихии. Египетский сфинкс, человеческая голова на львином теле, — та же четверица, сжатая до одной формы: существо, которое уже есть то, о чём спрашивает.

Элифас Леви, писавший в Париже в 1850-е годы, называет это сжатие четырьмя силами мага: savoir, vouloir, oser, se taire — знать, хотеть, дерзать, молчать. Каждая из четырёх звериных природ держит одну из сил, и сфинкс — та фигура, в которой они перестали воевать друг с другом. Полвека спустя Алистер Кроули пишет сфинкса на вершине Колеса Фортуны как неизменный центр природы: сиденье, которое не поворачивается, даже когда поворачивается колесо. Поэтому сфинкс на карте никогда не бывает украшением. Он — утверждение самой картины: посреди движения есть нечто устойчивое, и устойчивость эта складывается из четырёх течений, удержанных в равновесии, а не из одного, задавившего остальные три.

Из четырёх сил последняя — молчать — в русском чтении обычно недооценивается: её принимают за скромность или за нехватку слов. Но у Леви она равна трём другим по весу и стоит в конце не случайно. Знание, желание и дерзость обращены наружу и тратятся; молчание удерживает их от растраты, и без него остальные три работают вхолостую. Сфинкс сидит с закрытым ртом не потому, что ему нечего сказать, а потому, что он единственная фигура в колоде, которая знает ответ и не обязана его произносить.

В колоде Райдера — Уэйта — Смит сфинксы всплывают дважды, и оба раза это один и тот же урок, поставленный по-разному. На Колеснице два сфинкса — чёрный и белый — везут крытую повозку. В руках у стоящего над ними нет вожжей, на спинах у зверей нет упряжи; упряжку держит вместе одна его воля. Уэйт в «Иллюстрированном ключе к Таро» читает эту пару как впряжённое противоречие — расхождение, собранное в одну линию хода. Герметический комментарий добавляет: два зверя несут полярные токи, Милосердие и Строгость, светлое и тёмное, — и повозка трогается только потому, что правящий согласился, чтобы его тянули оба сразу.

На Колесе Фортуны сфинкс возвращается один и уже неподвижен — синий, спокойный, с мечом, положенным поперёк колен, на самой верхушке большого колеса. Ниже, по левому ободу, соскальзывает Тифон в змеином виде; напротив, по правому, поднимается шакалоголовый Германубис. Получается трёхфигурная космология: одно опускается только потому, что другое поднимается в том же обороте, — а сфинкс наверху есть то, чего оборот не сбрасывает. Прочитанные вместе, оба появления сходятся в одну фразу: на Колеснице четверица впряжена в движение, на Колесе она собрана в неподвижность. Один и тот же составной зверь, разное положение относительно вращения.

Стоит заметить и то, что он держит. У этого сфинкса меч — предмет масти Мечей, орудие различения, — но лежит он плашмя, поперёк колен, и не поднят ни на кого. Во всей колоде это единственный клинок, который никого не делит надвое. Знание, которому некуда торопиться, выглядит именно так: лезвие при себе, рука спокойна, решение возможно и не принимается.

Иконографическая глубина сфинкса проходит через три цивилизации, у которых колода взяла своё. В Египте Большой сфинкс в Гизе — Древнее царство, около 2500 года до нашей эры — высечен как колосс со львиным телом и человеческой головой, а новоцарская «Стела Сна» Тутмоса IV отождествляет его с солнечным Ра-Хорахти. Египетский сфинкс — страж: он сидит на границе между пустыней и городом, между миром мёртвых и миром живых, и смотрит, не говоря ни слова. В Греции «Царь Эдип» Софокла ставит фиванского сфинкса у ворот с загадкой — знание, обращённое в пропускной пункт; привратник, который пропускает только того, кто сумеет назвать человека в трёх его возрастах. Греческий сфинкс уже знает ответ, и его знание и есть испытание.

У русского читателя сфинкс не книжный, а уличный. Два гранитных колосса из заупокойного храма Аменхотепа III в Фивах, высеченные за четырнадцать веков до нашей эры, куплены в Александрии, привезены в Петербург и в 1834 году поставлены на Университетской набережной — лицом друг к другу, по краям спуска к воде. В том же 1834 году Пушкин печатает «Пиковую даму». Совпадение года ничего не доказывает, но удобно держит рядом две вещи, которые и без того держатся рядом. Сфинкс у воды задаёт вопрос и ждёт, пока его разберут; Германн вопроса слышать не хочет — ему нужны три карты, то есть ответ без загадки и выигрыш без испытания. Он его получает, и вместе с ответом получает всё, что к взятому силой ответу прилагается. Кто ходил по этой набережной, знает про сфинкса главное: пройти он не мешает. Он просто сидит и смотрит, как ты проходишь мимо.

Средневековая и герметическая линии связывают эти наследства с видением Иезекииля: человек, лев, телец, орёл — четыре евангелиста у церкви, четыре неподвижных знака и четыре стихии у герметистов. Израэль Регарди принимает керувическое чтение из лекционных тетрадей Золотой Зари; Кроули в «Книге Тота» 1944 года сажает сфинкса на вершину Колеса как неизменный центр природы. Две доски Памелы Колман Смит — пара без вожжей на Колеснице и синяя неподвижная фигура на Колесе — стоят на стопке наследства глубиной примерно в четыре с половиной тысячи лет, и ни один слой из этой стопки картина не отбрасывает.