Посох

Посох — та фигура колоды, где три смысла держатся на одном куске дерева: власть, дорога и выживание. Как власть это жезл достоинства — египетский уас в руках богов и фараонов, вестнический жезл Гермеса, епископский посох, — дерево, которое сообщает, что несущий его вправе распоряжаться тем, что здесь происходит. Как дорога это посох странника, третья нога, которую достают из угла только тогда, когда путь оказывается достаточно длинным, чтобы её потребовать. Как выживание это пастуший посох двадцать второго псалма Синодального перевода (двадцать третьего по еврейскому счёту): «Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня», — дерево, входящее в долину смертной тени потому, что тело не проходит её в одиночку. Таро держит все три смысла живыми и отказывается выбирать между ними: одна и та же форма несёт любой из трёх весов — смотря в чьей руке.

Русскому языку здесь повезло: слово посох само по себе уже содержит эту тройку, и её не приходится склеивать из трёх разных предметов. Архиерейский посох — власть; посох паломника — дорога; посох старика — опора. Английскому нужны три слова, чтобы сказать то, что по-русски говорится одним. Поэтому разбирать символ по-русски и проще, и опаснее: соединение уже сделано языком, и легко не заметить, что смыслы всё-таки разные и что в каждой сцене работает какой-то один из них.

От жезла посох отличается не материалом, а длиной и назначением. Жезл — воля, вытянутая до конца: короткий, украшенный, обращённый наружу инструмент. Посох — то же дерево, признавшее, что оно длиннее руки. Рэйчел Поллак читает посох Отшельника как состарившийся жезл Мага: стихийный огонь масти Жезлов прожит достаточно долго, чтобы уже не указывать вовне, а держать тело. Колода подтверждает это тем, что пускает посох туда, куда жезл не заходит: он есть в младших Жезлах как работа, в Восьмёрке Кубков как палка ночного ухода и в старших арканах как шест, на котором держится фонарь Отшельника.

Посох проходит сразу через три масти. В Жезлах он и есть весь рабочий словарь масти — одно и то же дерево, повёрнутое во все позы, какие может принять работа. Тройка Жезлов втыкает два древка в землю и оставляет третье в руке: часть дела уже сделана, часть всё ещё держится. Четвёрка поднимает четыре древка вертикально в постройку, которую больше не надо держать, — работа стоит сама. Пятёрка скрещивает пять древков под несовместимыми углами, и каждое настаивает, что главная ось — оно. Шестёрка наклоняет пять древков под одним общим углом за спиной всадника: это скорее согласие, чем победа. Семёрка упирает грубое древко против шести, лезущих снизу; Восьмёрка отпускает восемь лететь ровными параллелями — ход без несущего. Десятка сгребает все десять в одну охапку и позволяет охапке закрыть идущему вид на те самые ворота, к которым он идёт.

За пределами Жезлов посох возвращается дважды. На Отшельнике то же дерево, которое Памела Колман Смит нарисовала на столе Мага, оказывается в левой руке старика — уже не знаком достоинства, а третьей ногой: посох входит в темноту, которую фонарь в правой руке освещает лишь на шаг вперёд. На Восьмёрке Кубков посох берёт закутанная фигура, оставляющая позади восемь недопитых кубков и уходящая под убывающей луной. Дерево здесь — признание внутри жеста: уход рассчитан как длинный, и рассчитан он на уровне снаряжения. Прочитанные вместе, эти появления складываются в тихий тезис колоды о долгой работе: власть, дорога и выживание — три лица одной вещи, помещающейся в ладонь, и кто взял одно, рано или поздно берёт все три.

Три смысла посоха доходят до колоды по трём наложенным друг на друга дорогам. Жезл уас фараоновского Египта, который носят Анубис и Сет и который вручается царю, около трёх тысячелетий закрепляет дерево как знак управления видимым миром; кадуцей Гермеса — вестнический жезл, позже обвитый двумя змеями, — закрепляет его как орудие посланника и как знак границы между живыми и мёртвыми. Второй смысл ставит еврейская Библия. В книге Исход (4:2–4) жезлу в руке Моисея велено упасть на землю, он становится змеем и снова берётся за хвост как посох; то же дерево выводит Моисея из Египта и разделяет воды. В двадцать втором псалме жезл и посох пастуха — то, что успокаивает идущего долиной смертной тени; из этого образа средневековая Европа вывела и епископский посох, и палку паломника, которой мерили дороги на Компостелу. Герметическая традиция затягивает узел: Золотая Заря отдаёт жезл Огню и воле, а посох есть то, чем жезл становится, когда дорога длинна.

По-русски у этого дерева есть свой человек. Иван Флягин из «Очарованного странника» Лескова проходит через конюшню, плен, полк и монастырь, и ни одного из этих переходов он не выбирает: он именно очарован — дорога берёт его раньше, чем он решает идти. В русской словесности странник вообще не путешественник; у него нет маршрута и нет возвращения, и посох ему не снаряжение, а условие существования, единственное имущество, которое не надо стеречь. Это и есть тон Восьмёрки Кубков: не решение уйти, а признание, что уход уже начался и что его придётся выдержать телом. Рядом стоит вторая русская линия того же дерева — архиерейский посох, вещь сугубо церемониальная, на которую никто не опирается; и между этими двумя посохами, безымянным дорожным и парадным знаком достоинства, помещается весь диапазон символа.

Когда Памела Колман Смит в 1909 году нарисовала третью ногу Отшельника, у неё в одном куске дерева держались три тысячи лет власти, дороги и выживания. И тем, что она оставила то же дерево в руке старика, на рабочих картах Жезлов и в уходе Восьмёрки Кубков, колода отказалась решать, чем именно данный посох является.