Жезл

Сначала о словах, потому что по-русски масть и предмет здесь почти совпадают и потому путаются. Масть называется Жезлы — так она названа в русском обиходе, так она названа и в этом гримуаре. Но внутри масти, и рассыпанный по старшим арканам, есть предмет короче и определённее: та самая ветвь, которую держат в руке и которой указывают. Атлас символов ведёт её отдельно от посоха — длинного, дорожного, того, на который опираются. Жезл есть орудие; посох есть опора. Стереть разницу значит потерять различие между «держаться» и «направлять».

Жезл, стало быть, — фигура воли, сделанная из дерева. Герметическое учение, от Леви и дальше, читает его как простейшее из четырёх магических орудий: отрезок ветви, который несёт рука, — прямое продолжение намерения в мир. Золотая Заря закрепляет его за стихией Огня и за югом, стороной Огня: огненный жезл, который Adeptus Minor внутреннего ордена сам изготавливает и освящает, есть тот инструмент, на котором учатся, что воля — не громкое утверждение, а точный прицел. Взять жезл в руку значит объявить направление.

Колода держит это различие даже там, где английская проза его размывает. Где фигура опирается на дерево — там посох; где фигура указывает или держит вертикально живую или вспыхивающую ветвь — там жезл. Знаменитый жест Мага, правая рука вверх и левая вниз, а жезл как вертикальный передатчик между небом и землёй, — самое сжатое чтение символа, какое колода предлагает. Жезл не то, что несут; жезл то, через что пропускают.

Полезно сравнить два способа нести одно и то же дерево. У Дурака жезл лежит на плече, концом назад, и на нём висит котомка: воля превращена в багаж, направление у неё есть, но занято оно прошлым. У Мага то же дерево поднято над головой и не несёт на себе ничего. Между этими двумя позами помещается вся разница между «у меня это есть» и «я этим сейчас пользуюсь» — и колода показывает её положением предмета относительно тела, ничего не объясняя словами.

Жезл лежит на двух разных ярусах колоды. В старших арканах это вертикальное орудие Мага, шест с котомкой на плече Дурака, остановившегося на краю обрыва, направляющая палка в руке возничего Колесницы, а на Мире он удвоен: две короткие ветви, по одной в каждой руке танцующей фигуры, концами в разные стороны — открытая картинка герметического правила о верхе и низе, разрешённого внутри одного тела. Каждое появление — склонение одной и той же мысли: орудие, достаточно короткое, чтобы поместиться в ладонь, достаточно вертикальное, чтобы служить передатчиком, и достаточно заряженное, чтобы работать независимо от того, заметили его или нет.

Затем жезл становится мастью. Туз Жезлов показывает руку, выходящую из облака и сжимающую только что срезанную ветвь: листья ещё лезут из неё, вокруг падают сорванные листья. Поллак читает эту сцену как живописный довод Смит о том, что огонь в таро — не горение, а разворачивание, живая ветвь, зажжённая изнутри. Двойка Жезлов вбивает одно древко в кладку парапета, а второе оставляет в руке: половина воли уже установлена и стоит, половина всё ещё требует тела. К Девятке жезлы размножились в изгородь вокруг раненой фигуры — восемь воткнуты за спиной, один в руках: архив прошедших схваток и нынешняя линия обороны. Прочитанный вдоль всей масти, жезл — один предмет, проведённый через все стадии жизни намерения: затеплён, воткнут, отстоян и наконец надет как венец. Пламевидная диадема Короля Жезлов и есть корона, которую масть сделала себе из собственного огня.

Направляющий жезл доходит до колоды длинной цепочкой. Иератический жезл египетского жреца; кадуцей Гермеса-Меркурия, обвитый двумя змеями; жезл Аарона, расцветший за одну ночь (Чис 17:8); литуус римского авгура, которым он размечал четверти неба, — каждый из них есть раннее чтение взятой в руку ветви как орудия направленной силы. Элифас Леви в «Учении и ритуале высшей магии» (1854–1856) оформляет магический жезл как фигуру воли и называет двуконечный жезл образом примирённой полярности. Золотая Заря в конце девятнадцатого века наследует это и даёт орудию точную обрядовую роль по градусам: огненный жезл становится одним из стихийных орудий, которые Adeptus Minor сам изготавливает и освящает, и два жезла на Мире часто читают в его свете.

По-русски у этого предмета нашёлся неожиданно точный комментатор. Кандинский в «Точке и линии на плоскости» (1926) определяет линию как след движущейся точки: точка сама по себе есть предельный покой, замкнутый в себе, и линия рождается только тогда, когда этот покой разрушает сила, пришедшая извне. Линия, настаивает Кандинский, ничего не сообщает о себе самой — она целиком отчёт о том, откуда и с какой настойчивостью было надавлено. Жезл и есть фигура этого нажима. Он не точка (не тот, кто держит) и не линия (не то, что вышло); он приложенное направление, единственное место, где волю вообще можно рассмотреть. Отсюда же видно, почему в школе Золотой Зари воля учится не громкости, а прицелу: у линии нет громкости, у неё есть только направление и нажим, и по ним одним её и читают.

Ветви, написанные Памелой Колман Смит, — вертикальный передатчик Мага, удвоенные ладони Мира, живой побег Туза — стоят на фундаменте глубиной примерно в три тысячи лет.