Белый цвет

Белый — самый прямодушный цвет из тех, какими колода владеет. В западной символической традиции он несёт пять налегающих друг на друга чтений, и нарисованная сцена вправе позвать любое из них в любую минуту: чистоту (нескрытое тело, посвящённая невеста), святость (льняное облачение священника, сошествие милости), траур (белое, которое носили на похоронах в значительной части средневековой и раннемодерной Европы, пока его не вытеснил чёрный), просветление (внутренний свет, вынесенный наружу) и несентиментальную окончательность смерти (кость, оставшаяся, когда сошла плоть). Цвет говорит «нет» в пяти разных ключах: ни защиты, ни украшения, ни возврата.

Герметическая алхимия придаёт тому же цвету точный технический смысл. После нигредо, тёмного гниения, в котором вещество разбирается на части, следующая ступень Великого Делания — альбедо: убеление, промывка, когда душа поднимается из первого своего растворения и очищается перед дальнейшим огнём. Любой белый в колоде читается против этой ступени: заря после долгой ночи, тело после раны, стяг после испытания. Белый — то, что остаётся, когда работа выжгла всё, что могло гореть, и бесцветная зола оказалась светящейся.

Русскому языку есть что добавить здесь от себя, и добавка не декоративная. По-русски весь мир называется белым светом. Не ярким, не большим, не иным каким-нибудь — белым: так говорят и в сказке, и в обиходе («пустить по белу свету», «на белом свете»). Значит, в русском белый не один из цветов в ряду, а имя самой видимости, того общего фона, на котором вообще что-либо различимо. Отсюда следует практическое правило чтения: белое пятно на карте почти никогда не бывает предметом. Чаще всего оно условие — то, при чём остальное видно.

Колода ведёт белый по старшим арканам подвижной линией. У Дурака это белая роза, легко зажатая в руке странника, и белая собачка у пятки — незапятнанный выход, невинность, которую ещё не пробовали на прочность. На Силе это длинное белое платье фигуры, укрощающей льва без доспеха: беззащитность как высшая форма силы. На Справедливости это единственная белая туфелька, чуть видная из-под подола, — приговор выносит тот, кто всё ещё ходит по земле.

Затем цвет твердеет. На Смерти он удвоен: большой белый конь под скелетом — тот конь бледный, которого Откровение называет конём Смерти, — и белая пятилепестковая роза на чёрном стяге: знамя сдачи, оно же знамя отказа; роза написана белым потому, что сквозь эти ворота проходит уже не вещество страсти. На Солнце тот же белый конь возвращается при полном дне под смеющимся солнечным лицом: тело, пережившее Смерть, есть то самое тело, которое въезжает в сад. На Суде белым сделано поле стяга с красным крестом над трубой ангела — бесцветная основа, на которой можно вырезать новый знак.

Прочитай эту линию по порядку — Дурак, Сила, Справедливость, Смерть, Солнце, Суд — и белый вычертит дугу: из невинности, через кротость, через беспристрастность, через смерть, в радость и наружу с другой стороны, уже как расчищенная земля, на которой на трубу есть кому ответить. Рыцарь Мечей входит в ту же линию повтором в младшем ключе: тот же белый конь на скаку под молодым воином, который ещё не заслужил неподвижности остальных.

Памела Колман Смит не изобретала белый как священный цвет. Еврейская Библия одевает первосвященника в лён для самого важного служения (книга Левит, 16:4); римская религия знала белооблачённого фламина и кандидата — candidatus, «убелённого», — прежде чем тот выходил к должности. Христианская иконография читает белую лилию как rosa alba Марии, чистоту, изображённую цветком без цвета, и одевает воскресшего и ангелов в сияющее белое. По средневековой Европе белый был цветом королевского траура — deuil blanc, удержавшийся при французском дворе до шестнадцатого века, — пока чёрный не занял место главного погребального цвета. Свадебное и похоронное чтения никогда не расходились далеко: оба называют тело, изъятое из обычного употребления.

Рядом идёт техническое чтение. Герметические алхимики — от ранних латинских трактатов через Парацельса до розенкрейцерских сводов семнадцатого века — называют четыре цветные ступени Великого Делания: нигредо, альбедо, цитринитас, рубедо, где альбедо есть убеление, душа, отмытая от первой своей темноты перед дальнейшим огнём. Юнг в «Mysterium Coniunctionis» (1955–1956) читает всю последовательность как душевный процесс, а альбедо — как ту минуту, когда бессознательное освещено достаточно, чтобы на него можно было смотреть не отворачиваясь, но ещё не вобрано целиком.

У русского искусства есть на этот счёт одна работа, после которой о белом трудно думать по-прежнему. В 1918 году Малевич пишет «Супрематическую композицию: белое на белом» — слегка наклонённый белый четырёхугольник на белом поле. Цвет тут не отсутствует: его два, и они разные, но разница так мала, что глаз вынужден работать не заливкой, а краем. Сам Малевич считал, что дошёл до чистого действия, где нечего изображать; но для того, кто читает карты, он сделал другое и более полезное — показал, что белое видно только через собственное несовпадение с собой. Ровно так белое устроено и в колоде: конь на Смерти виден не потому, что он белый, а потому, что он белый не так, как небо за ним; поле стяга на Суде становится заметным в ту секунду, когда на нём режут крест. Белые Смит — роза Дурака, платье Силы, кони Смерти и Солнца, стяг Суда — лежат поверх четырёхтысячелетней стопки и требуют от смотрящего того же, чего требует Малевич: не называть цвет, а находить границу.