Солнце

В иконографическом словаре западной мистической линии Солнце — фигура сознательного света. Это не только солнечное тело неба, но и вся способность бодрствующего внимания: «я» в самой достойной своей форме, тот, кто вышел на открытое место и согласен быть увиденным. Там, где Луна ведает отражением, чутьём и недоговорённым, Солнце — прямая речь: ясность, живость, тепло, доводящее до спелости то, что было посажено в темноте.

Герметические чтения — от ренессансной «Пикатрикс» до Золотой Зари — отдают Солнце сердцевине Древа Жизни, сефире Тиферет: красоте как согласованной точке, в которой встречаются верх и низ. Поэтому в таро Солнце несёт двойной вес. Оно — дневной свет, под которым рост становится видимым, и оно же образ собранного человека, того, на кого можно смотреть, а он не опустит глаз. Место Тиферет на Древе выбрано не за яркость: это единственная сефира, соединённая путями со всеми окружающими, — то есть точка, которая принимает со всех сторон и отдаёт во все стороны и потому не может ничего придержать для себя. Солнечность в этой схеме есть не сила света, а невозможность его копить.

Стоит заметить, что у Смит солнце не безличное. У него лицо и открытые глаза, а лучи чередуются — прямые и волнистые. Свет здесь не просто падает, он смотрит в ответ; и вся разница между светом, который открывает, и светом, который выставляет напоказ, лежит в том, согласен ли ты на этот взгляд. Солнце ничего не прячет: ни пыли, ни возраста, ни того, что при лампе выглядело иначе. Карта держится именно на этом. Радость здесь не в том, что стало красиво, а в том, что перестало быть страшно, когда рассматривают.

Полнее всего солнце присутствует на старшем аркане, который носит его имя. Памела Колман Смит пишет его большим многолучевым лицом над обнесённым стеной садом: подсолнухи повёрнуты вверх, голый ребёнок едет на белом коне под распущенным стягом. Уэйт в «Иллюстрированном ключе к Таро» подаёт эту сцену как душу, наконец вышедшую из темноты в простую и больше не скрываемую радость.

Стена сада важнее, чем кажется на первый взгляд. Свет на этой карте падает не на весь мир, а на огороженный участок, и подсолнухи растут по ту сторону кладки, выглядывая поверх неё. У радости здесь есть граница — место, размер и стена; она не разлита повсюду и не претендует на всё. Ребёнок едет внутри ограды, и конь под ним без узды: свобода помещается внутри того, что кто-то когда-то обнёс стеной, и это не ущерб для неё, а её условие.

Стоит посмотреть и на самого всадника. Конь под ребёнком без узды, и держать его нечем — руки заняты большим стягом, который плещет назад по ветру. Управления в этой сцене нет вовсе: ни повода, ни седла, ни направления, объявленного заранее. И ребёнок — единственная фигура старших арканов, которая смотрит прямо из карты на того, кто её открыл; все остальные заняты своим делом, своим весом, своей стороной. Радость девятнадцатого аркана поэтому не про достижение, а про отсутствие оборонительной позы: держаться не за что, прятаться незачем, и смотреть в ответ можно без подготовки.

То же светило возвращается тише на других картах. За спиной Дурака оно встаёт низко над горизонтом — заря, в которую странник делает первый шаг, разом и свидетель, и порука возвращения. На Смерти оно сидит между двумя дальними башнями на линии горизонта: заходящее солнце, которое одновременно восходящее, — живописное доказательство, что эти ворота работают в обе стороны. Прочитанные вместе, три карты сводят символ в одну фразу: Солнце отмечает те мгновения, когда жизнь соглашается быть освещённой, — на пороге, в конце или в полноте прихода.

Уэйт не изобрёл солнечной образности, которую заказал нарисовать. Вавилонский Шамаш, египетский Ра и диск Атона, эллинистический Гелиос, правящий четвёркой коней, — все они стоят в длинном ряду, где видимое солнце читается как видимое лицо сознательного порядка. «Пикатрикс», латинский герметический учебник, дошедший до Европы в тринадцатом веке, числит Солнце среди семи планет, управляющих магическими соответствиями; Золотая Заря в конце девятнадцатого столетия наследует это и закрепляет Солнце за путём буквы Реш и за сефирой Тиферет в сердце Древа.

Русская поэзия добавила к этому ряду одно стихотворение, которое объясняет девятнадцатый аркан лучше любого пособия. «Зимнее утро» Пушкина начинается словами «Мороз и солнце; день чудесный!» — и тут же, вторым четверостишием, отправляет читателя назад, в предыдущий вечер: «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…». Солнце в этом стихотворении не противоположность ночи и не награда за неё. Оно место, из которого ночь вспоминается: буря нужна затем, чтобы утро было чудесным, а не наоборот. В порядке старших арканов Солнце стоит сразу после Луны ровно по этой причине. Оно не отменяет того, что было при луне, — оно даёт точку, с которой на это можно посмотреть и не отвести глаз. И обращено стихотворение на «ты», к человеку, которого будят рядом: свет здесь не отвлечённый, он кого-то касается, и первое, что он делает, — трогает спящее лицо.

Ребёнок, подсолнухи и обнесённый стеной сад — личный вклад Смит, сделанный в 1909 году и положенный на фундамент глубиной примерно в четыре тысячелетия.